не задумываясь, предпочёл бы дневники деда, но он аспирант. Его ждут студенты. Те самые, что могут прогулять, когда вздумается. Но кого он обманывает? Он не заснёт. Это значит, что прямо сейчас он откроет последнее, что нашёл в коробке. Тетрадь. Гораздо более новая. Эти записи не стёрты и ничем не измазаны, хотя чернила, конечно, потускнели.
Здесь уже есть даты.
Почему Отто не указывал даты, когда писал заметки во время войны? Если бы прадед это сделал, то он, Дмитрий Орехов, добился бы издания. Этому блокноту цены нет! Но солдат Отто отмечал лишь время суток.
Луна. Закат. Деревня Чурмилкино.
Это — всё.
Дмитрий пил кофе маленькими глотками. Ему казалось, он понимает, почему его прадед поступил именно так. Юноша не хотел встраивать всё происходящее в реальный мир. Подобная жестокость просто не имела права на существование! Отто оставил своему неизвестному читателю шанс. Маленький шанс сказать себе, что всё это неправда.
6 мая 1971года
«Ночью видел карлика в длинной, до пола, рубахе. Он сказал, чтобы я сегодня на работу не ходил, не то быть беде. Не знаю, почему, но я его послушал. Жену с дочкой проводил, а сам позвонил начальнику. Соврал, что из ЖЭКа должны прийти. Часов в двенадцать почувствовал запах дыма — соседка забыла выключить утюг. Начался пожар. Я успел раньше служб. Выломал дверь. Уже занялись занавески.
Я знаю, кто это был. Домовой. Я вижу леших и домовых, потому что у меня есть… волшебный гребень.
Молчи, Отто Орехов. Молчи! Не то окончишь свои дни в… Как это называют русские? В «жёлтом доме»?».
18 сентября 1971года
«Уже пахнет осенью, но всё ещё по-летнему тепло. Я сказал Оле, что был в этих местах юношей на войне, но она, конечно, не понимает, что я сейчас чувствую. Это хорошо. Я, наверное, унесу с собой эту тайну».
«Гребень теплеет, когда подъезжаешь к этим местам. Лес… Он нам улыбается! Я вижу тени. Вижу каких-то странных существ, словно сотканных из тумана. И мальчика. Мальчика с мёртвым лицом. Один из тех детей, что исчезли после того кровавого ритуала. Я стараюсь не вспоминать, но его лицо не могу забыть. Он отличался от остальных. Он был… Не живым. Не знаю, как объяснить, но его призрак ходит по лесу.
Что это? Стресс войны? Я… схожу с ума? Даже если и так. Я не знаю, что это за магическая вещь. Гребень. Но всё это время мне казалось, он пьёт из меня жизненную силу. А сейчас… Столько сил! Я чувствую, что счастлив».
«Сегодня собрали с Оленькой чернику и белые. Черничник высокий. Ягоды крупные. Леший меня на ту полянку привёл. Весь мхом покрытый, на меня смотрит, ухмыляется: «Иди, — говорит, — к тому ельнику, там белых много найдёшь!» И подмигивает мне.
Оленька радуется. Говорит: «Надо же, столько ягод и ни одного комара! А грибов-то, Отто! Смотри!». И смеётся. А мне не до смеха… Жутко… Может, я схожу с ума?»
Всё.
Всё? Не может быть. Он так ничего и не узнал! Что за гребень? Откуда? Хотя нет. Стоп. Надо успокоиться. Выстроить логическую цепочку из того, что удалось узнать. Он не спал. Нервничает. Перебрал с кофеином. В этом всё дело.
Итак. Гребень появился на поляне. В тот самый момент, когда дети, если верить записям прадеда, «исчезли у него на глазах». Гребень — всё, что от них осталось.
Дмитрий задумался. Что, если это правда? Немцы расстреляли детей. Хладнокровно. Безжалостно. Это оказалось… Триггером. Последней каплей для двадцатилетнего мальчишки, который наверняка и так натерпелся. Отто просто не смог это пережить. Его истерзанная психика отчаянно искала выход и нашла. Дети не умерли! Они просто… ушли. А кровь на снегу — последствия магического ритуала.
А гребень? Был, наверное, у этой… Как её? Прасковьи. Глухая деревня. Там время словно останавливается. Люди наверняка ещё верили в духов (да они и сейчас верят!). Гребень мог остаться в снегу, когда убрали трупы. Возможно, Отто и убирал. Возможно, он сам выполнил приказ, и винить его в этом нельзя — или он или его. С тех пор он, наверное, не может себя простить? Вполне логично. Надо посоветоваться с Ильей Моисеевичем.
Орехов застыл, не отрывая взгляда от гребня. Гребень… светился! Ярким, голубым, отчаянным светом, но и это ещё не всё — луч указывал на край его письменного стола. Дима вскочил, обошёл стол. Есть! Один из листков упал. Стараясь унять сердце, которое, похоже, решило-таки выскочить из груди, он вернулся на место, сделал несколько глубоких вдохов-выдохов, и, сосредоточившись, дополнил свои записи:
«Я спрятал гребень за пазуху и пошёл обратно в деревню. Но чем дальше отходил от поляны, тем холоднее становилось, и труднее было идти. Я слышал голоса и… Не понимал, куда и зачем бреду.
Вскоре я понял, в чём дело. Если идти в противоположную от деревни сторону, то… Все менялось! Гребень на груди дарил тепло. Стемнело. Я выстроил из снега что-то вроде стены высотой по колено и уснул. Сил не осталось.
Проснулся от чьего-то пристального взгляда. Открыл глаза и закричал. Волки. Совсем близко. Тот, что стоял ко мне ближе всех, зарычал, обнажив клыки. Я мысленно попрощался с жизнью. Мелькнула мысль, что… Что лучше, наверное, в пасти зверя, чем от руки человека со звериным сердцем. Это немного, но успокоило. Думать о том, какая это боль, когда тебя, живого, разрывают зубами на куски, не хотелось. Вдруг на груди, возле сердца, стало печь. Не понимая, почему, я выхватил гребень и вытянул руку вперёд, прямо перед волчьей пастью. Гребень вспыхнул голубым пламенем. (Или мне показалось?). Волки развернулись и… ушли».
«Он под защитой лесных Духов. Уходим».
«Это были мысли волков, которые я услышал. Неужели я и правда пишу весь этот бред?»
Дима взял гребень в руки. Повертел, задумался. Провёл пальцем по голове оленя. Расстегнул рубашку и приложил к груди.
Тепло. Он чувствует. Сомневается, что после бессонной ночи своим ощущениям можно доверять, но… чувствует.
Бабушка. Она должна знать, где эта деревня. Чурмилкино. Наверняка прадед брал дочь с собой за грибами. Хотя бы один раз должен же был взять! Надо срочно ей позвонить! Телефон… он включил телефон и тут же раздался звонок. Дима сначала удивился (кто это звонит ночью?), но потом сообразил — уже утро. За окном — рассвет, на часах — без десяти семь.
— Ба?
— Не разбудила?
— Нет, нет. Всё в порядке? Ты хорошо себя чувствуешь?
— У
