его лицо багровое, а мышцы рта сведены холодом в самую комическую гримасу агонии. Он пробормотал что-то, звучавшее как проклятие, направленное, как мы полагали, на несчастный час, когда он впервые подумал оставить дом. Это не могло длиться долго; и как только порывы ветра утихли, мы поставили наши палатки и оставались в лагере до конца мрачного и хмурого дня. Эмигранты тоже расположились лагерем неподалеку. Мы, будучи первыми на месте, присвоили всю древесину в пределах досягаемости; так что только наш костёр весело пылал. Вокруг него скоро собралась группа неуклюжих фигур, дрожащих род моросящим дождём. Среди них выделялись двое или трое полудиких мужчин, которые проводят свои безрассудные жизни в охоте среди Скалистых гор или в торговле для Меховой компании в индейских деревнях. Все они были канадского происхождения; их жёсткие, обветренные лица и кустистые усы выглядывали из-под капюшонов их белых капотов с дурным и грубым выражением, словно их владелец мог быть готовым орудием любого злодейства. И таков, по сути, характер многих из этих людей.
На следующий день мы догнали фургоны Керсли, и с тех пор, на неделю или две, мы были попутчиками. По крайней мере, один хороший эффект вытекал из союза; он значительно уменьшал серьезную усталость от стояния на карауле; ибо партия, став теперь более многочисленной, имела более длинные интервалы между дежурствами каждого человека.
Глава VII
Бизон
Четыре дня на Платт, а бизонов всё ещё нет! Признаки их прошлогоднего присутствия были досадно обильны; и так как дров было крайне мало, мы нашли превосходную замену в bois de vache [коровьем навозе], который горит точь-в-точь как торф, не производя неприятных эффектов. Однажды утром фургоны уже покинули лагерь; Шоу и я были уже на лошадях, но Генри Шатийон все еще сидел, скрестив ноги, у мертвых углей костра, задумчиво играя замком своего ружья, в то время как его крепкий уайандотский пони спокойно стоял позади него, глядя у него над головой. Наконец он поднялся, похлопал пони по шее (которого, преувеличенно оценив его достоинства, он окрестил «Пятьсот Долларов»), а затем сел в седло с меланхоличным видом.
– Что такое, Генри?
– Ах, мне одиноко; я никогда не был здесь раньше; но я вижу вон там, за холмами, и внизу, на прерии, черное – все черно от бизонов!
После полудня мы с ним оставили отряд в поисках антилопы; пока на расстоянии мили или двух справа были видны лишь высокие белые фургоны и маленькие черные точки всадников, так медленно продвигавшиеся, что казались неподвижными; а далеко слева поднималась изломанная линия обожженных, пустынных песчаных холмов. Огромная равнина колыхалась высокой густой травой, достававшей до брюха наших лошадей; она качалась взад и вперед волнами от легкого бриза, и повсюду антилопы и волки двигались сквозь нее, мохнатые спины последних то появлялись, то исчезали, когда они неуклюже скакали; в то время как антилопы, с присущим им простым любопытством, часто приближались совсем близко, их маленькие рожки и белые горлышки были видны над верхушками травы, пока они жадно взирали на нас своими круглыми черными глазами.
Я спешился и развлекался, стреляя в волков. Генри внимательно изучал окружающий ландшафт; наконец он вскрикнул и велел мне снова садиться в седло, указывая в направлении песчаных холмов. В полутора милях от нас две крошечные чёрные точки медленно пересекли поверхность одного из голых ослепительных склонов и исчезли за вершиной. «Поехали!» – закричал Генри, пришпорив Пятисот Долларов, и я последовал за ним. Мы поскакали быстро сквозь густую траву к подножию холмов.
Из одного из их проемов спускалось глубокое ущелье, расширявшееся по мере выхода на прерию. Мы въехали в него и, поскакав вверх, через мгновение оказались окружены мрачными песчаными холмами. Половина их крутых склонов была гола; остальные скудно покрыты пучками травы и различными неказистыми растениями, среди которых заметно выделялся похожий на рептилию опунций. Они были изрезаны бесчисленными оврагами; и так как небо внезапно потемнело, и поднялся холодный порывистый ветер, странные кустарники и унылые холмы выглядели вдвойне дикими и пустынными. Но лицо Генри было полно нетерпения. Он отщипнул немного волос от куска бизоньей шкуры под своим седлом и подбросил вверх, чтобы определить направление ветра. Дичь была с наветренной стороны, и нужно было развить максимальную скорость, чтобы обойти их.
Мы выбрались из этого оврага и, поскакав прочь через лощины, вскоре нашли другой, извивавшийся, как змея, среди холмов и такой глубокий, что полностью скрывал нас. Мы ехали по его дну, поглядывая сквозь кустарник у его края, пока Генри резко не дернул повод и не соскользнул из седла. В полной четверти мили от нас, на очертаниях самого дальнего холма, длинная процессия бизонов шла, гуськом, с величайшей важностью и неторопливостью; затем показались еще, карабкающиеся из лощины неподалеку и поднимающиеся, один за другим, по травянистому склону другого холма; затем мохнатая голова и пара коротких сломанных рогов появились, выходя из оврага рядом, и медленной, величавой поступью, один за одним, громадные животные предстали взору, направляясь через долину, совершенно не подозревая о враге. Через мгновение Генри уже извивался, лежа плашмя на земле, сквозь траву и опунции, к своим ничего не подозревающим жертвам. С ним были и мое ружье, и его собственное. Он вскоре скрылся из виду, а бизоны все продолжали выходить в долину. Долгое время все было тихо. Я сидел, держа его лошадь, и гадал, что он делает, когда вдруг, быстро одна за другой, раздались резкие выстрелы двух ружей, и вся линия бизонов, ускоряя шаг до неуклюжей рыси, постепенно исчезла за гребнем холма. Генри поднялся на ноги и стоял, глядя им вслед.
– Ты промахнулся, – сказал я.
– Да, – сказал Генри; – поедем. – Он спустился в овраг, зарядил ружья и сел на лошадь.
Мы поехали вверх по холму за бизонами. Стадо скрылось из виду, когда мы достигли вершины, но лежа на траве неподалеку, был один совершенно безжизненный, а другой бился в предсмертных судорогах. Генри стрелял с расстояния более ста пятидесяти ярдов, и обе пули прошли через лёгкие.
Сгущались сумерки, и начался шторм. Привязав наших лошадей к рогам жертв, Генри начал кровавую работу расчленения, орудуя ножом с искусством знатока, в то время как я тщетно пытался подражать ему. Старый Гендрик отпрянул с ужасом и негодованием, когда я попытался привязать мясо к веревкам из сыромятной кожи, всегда носимым для этой цели и болтавшимся на задней луке седла. После некоторых затруднений мы преодолели его брезгливость; и тяжело нагруженные более подходящими частями бизона, мы отправились в обратный путь. Едва мы выбрались из лабиринта ущелий и оврагов и выехали на открытую прерию, как колючая ледяная крупа, порыв за порывом, понеслась прямо нам в лица. Было на редкость темно, хотя до заката ещё оставался час. Ледяной шторм вскоре проник до кожи, но беспокойная рысь наших тяжело ступавших лошадей согревала нас достаточно, пока мы заставляли их, неохотно, навстречу дождю и крупе, мощным убеждением наших индейских кнутов. Прерия в этом месте была твердой и ровной. Процветающая колония луговых собачек прорыла в ней норы во всех направлениях, и маленькие холмики свежей земли вокруг их отверстий были почти столь же многочисленны, как кочки на кукурузном поле; но ни единого лая не было слышно; нос ни одного жителя не был виден; все удалились в глубины своих нор, и мы позавидовали их сухим и удобным жилищам. Час тяжелой езды показал нам наш тускло вырисовывающийся сквозь бурю шатер, одна сторона которого раздувалась силой ветра, а другая соответственно опадала, в то время как безутешные лошади стояли дрожа поблизости, а ветер заунывно свистел в ветвях трех старых полумертвых деревьев над ними. Шоу, подобно патриарху, сидел на своем седле у входа, с трубкой во рту и сложенными на груди
