было покрыто водой, но столь скудно, что дно едва скрывалось; ибо, какой бы широкой она ни была, средняя глубина Платт в этом месте не превышает полутора футов. Остановившись у ее берега, мы собрали bois de vache [коровьи лепешки] и пообедали бизоньим мясом. Вдалеке, на другой стороне, виднелся зелёный луг, где мы могли разглядеть белые палатки и фургоны лагеря эмигрантов; и прямо напротив нас у кромки воды можно было различить группу людей и животных. Вскоре четыре или пять всадников въехали в реку и через десять минут перешли ее вброд и вскарабкались на рыхлый песчаный берег. Это были дурно выглядящие парни, худые и смуглые, с изможденными, тревожными лицами и крепко сжатыми губами. У них была веская причина для тревоги; прошло три дня с тех пор, как они впервые разбили здесь лагерь, и в ночь их прибытия они потеряли 123 своих лучших вола, угнанных волками из-за халатности часового. Это обескураживающее и тревожное бедствие было не первым, что с ними приключилось. С тех пор как они покинули поселения, они не встречали ничего, кроме неудач. Некоторые из их отряда умерли; один человек был убит Поуни; а около недели назад они были ограблены Дакотами, которые забрали всех их лучших лошадей, и те жалкие животные, на которых сидели наши посетители, были единственными оставшимися.
Они рассказали нам, что разбили лагерь около заката у берега Платт, и их волы бродили по лугу, в то время как табун лошадей пасся чуть поодаль. Внезапно гребни холмов ожили от толпы конных индейцев, не менее шестисот человек, которые с оглушительным воем хлынули вниз к лагерю, подскакав на несколько родов [единица длины, около 5 метров], к великому ужасу эмигрантов; но внезапно развернувшись, они пронеслись вокруг табуна лошадей и через пять минут исчезли со своей добычей через проходы в холмах.
Пока эти эмигранты рассказывали свою историю, мы увидели, как приближаются еще четверо мужчин. Ими оказались Р. и его спутники, с которыми не случилось никаких неприятностей, а они лишь слишком далеко забрели в погоне за дичью. Они сказали, что не видели индейцев, а только «миллионы бизонов»; и у Р., и у Сореля за седлами болталось мясо.
Эмигранты переправились обратно через реку, и мы приготовились последовать за ними. Сначала тяжелые волы с фургонами нырнули с берега и медленно поволоклись по песчаному ложу; иногда копыта волов едва смачивались тонким слоем воды; а в следующий момент река кипела у их боков и яростно кружилась вокруг колес. Дюйм за дюймом они удалялись от берега, уменьшаясь с каждым мгновением, пока наконец не показалось, что они плывут далеко посреди самой реки. Нас ждал более рискованный эксперимент; ибо наша маленькая мулиная повозка была плохо приспособлена для переправы через столь быстрый поток. Мы с тревогой следили за ней, пока она не превратилась в маленькую неподвижную белую точку посреди вод; и она БЫЛА неподвижна, ибо крепко застряла в зыбучих песках. Маленькие мулы теряли опору, колеса погружались все глубже и глубже, и вода начала просачиваться через дно, заливая товары внутри. Все мы, оставшиеся на этом берегу, поскакали на выручку; мужчины прыгнули в воду, добавив свою силу к силе мулов, пока после больших усилий повозка не была высвобождена и благополучно переправлена на другую сторону.
Когда мы достигли другого берега, нас окружила грубая группа мужчин. Они не были крепкими, ни крупного телосложения, однако имели вид закаленной выносливости. Не находя дома простора для своих пылких энергий, они удалились в прерию; и в них, казалось, возродился с удвоенной силой тот свирепый дух, что гнал их предков, едва ли более беззаконных, чем они сами, из немецких лесов, затоплять Европу и крушить Римскую империю. Две недели спустя эта несчастная партия проходила мимо форта Ларами, когда мы были там. Ни одного из их пропавших волов не нашли, хотя они оставались в лагере целую неделю в их поисках; и им пришлось бросить большую часть своего багажа и провизии, и запрячь коров и тёлок в свои фургоны, чтобы продолжить путь, самая трудная и опасная часть которого все еще лежала перед ними.
Стоит заметить, что на Платт иногда можно увидеть разбитые обломки старинных столов на когтистых ножках, хорошо навощенных и натертых, или массивные резные дубовые бюро. Они, многие из них, без сомнения, реликвии былого процветания предков в колониальные времена, должны были пережить странные превратности судьбы. Возможно, изначально привезенные из Англии; затем, с падением благосостояния их владельцев, перевезенные через Аллеганы в отдаленную глушь Огайо или Кентукки; затем в Иллинойс или Миссури; и теперь наконец заботливо уложенные в семейный фургон для бесконечного путешествия в Орегон. Но суровые лишения пути мало кем предвидятся. Дорогая реликвия вскоре выбрасывается, чтобы обгореть и потрескаться на жаркой прерии.
Мы возобновили наше путешествие; но мы проехали едва милю, как Р. крикнул сзади:
– Мы разобьем лагерь здесь.
– Зачем тебе здесь становиться? Посмотри на солнце. Еще нет и трех часов.
– Мы разобьем лагерь здесь!
Это был единственный ответ, который он удостоил нас дать. Делорье был впереди со своей повозкой. Увидев, как мулиный фургон сворачивает с тропы, он начал разворачивать свою упряжку в том же направлении.
– Поезжай дальше, Делорье, – и маленькая повозка снова двинулась вперед. Пока мы ехали, мы вскоре услышали, как фургон наших союзников скрипит и подпрыгивает позади нас, а возница, Райт, разражается яростной тирадой ругательств в адрес своих мулов; без сомнения, изливая на них гнев, который не смел направить на более подходящий объект.
Нечто подобное происходило часто. Наш английский друг отнюдь не благоволил к нам, и мы усматривали в его поведении намеренное желание мешать и досаждать нам, особенно замедляя движение отряда, которое мы, как янки, стремились ускорить. Поэтому он настаивал на том, чтобы разбивать лагерь в совершенно неподходящие часы, говоря, что пятнадцать миль – достаточный дневной переход. Обнаружив, что наши пожелания систематически игнорируются, мы взяли руководство делами в свои руки. Всегда оставаясь впереди, к невыразимому негодованию Р., мы разбивали лагерь тогда и там, где считали нужным, мало заботясь о том, последуют ли за нами остальные. Однако они всегда делали это, ставя свои палатки рядом с нашими, с угрюмыми и гневными лицами.
Путешествовать вместе на таких приятных условиях не соответствовало нашим вкусам; уже некоторое время мы размышляли о расставании. Связь с этой партией стоила нам различных задержек и неудобств; и вопиющее отсутствие учтивости и здравого смысла, проявленное их фактическим лидером, не располагало нас терпеть эти досады с большим терпением. Мы решили покинуть лагерь рано утром и двигаться вперед как можно быстрее к форту Ларами, до которого мы надеялись добраться, при усердной езде, за четыре или пять дней. Капитан вскоре подскакал между нами, и мы объяснили наши намерения.
– Очень необычный поступок, честное слово! – заметил он. Затем он начал распространяться о чудовищности этого замысла. Самым ярким впечатлением в его уме, очевидно, было то, что мы поступаем низко и вероломно, покидая его отряд на том этапе пути, который он считал очень опасным. Чтобы смягчить чудовищность нашего поведения, мы осмелились предположить, что нас всего четверо, в то время как в его отряде все еще шестнадцать человек; и более того, раз мы собирались двигаться вперед, а они следовать за нами, по крайней мере, полная доля опасностей, которых он опасался, выпадет на нас. Но суровость черт капитана не смягчилась. «Очень необычный поступок, джентльмены!» – и, повторив это, он ускакал, чтобы посовещаться со своим начальником.
По счастливой случайности мы нашли луг со свежей травой и большую лужу дождевой воды посреди него. Мы разбили здесь лагерь на закате. Вокруг валялось множество бизоньих черепов, выбеленных на солнце; и густо усыпанная среди травы была великое
