бревенчатые дома, которые на нашей постоянно смещающейся границе так часто успешно оборонялись от подавляющего превосходства индейцев. Два типи были поставлены близко к форту; солнце палило на бревна; ни одно живое существо не шевелилось, кроме одной старой скво, высунувшей свою круглую голову из отверстия ближайшего типи, и трёх или четырёх крепких молодых щенков, которые выглядывали с выражением нетерпеливого любопытства из-под покрытия. Через мгновение дверь открылась, и вышел маленький, смуглый, черноглазый француз. Его наряд был довольно своеобразен; его черные кудрявые волосы были разделены посередине головы и ниспадали ниже плеч; на нем был узкий кафтан из прокопченной оленьей кожи, очень ярко украшенный фигурами, вышитыми окрашенными иглами дикобраза. Его мокасины и леггины также были щедро украшены таким же образом; и у последних, кроме того, была линия длинной бахромы, спускавшейся по швам. Маленькое телосложение Ришара, ибо под этим именем Генри представил его нам, было в высшей степени атлетичным и крепким. Не было ничего лишнего, и действительно, среди активных белых мужчин этой страны это редкость, но каждый член был компактным и твердым; каждое сухожилие имело полный тонус и упругость, и весь человек носил отпечаток смеси выносливости и жизнерадостности.
Ришар поручил наших лошадей рабу-навахо, жалкому на вид парню, взятому в плен на мексиканской границе; и, с готовой учтивостью освободив нас от наших ружей, повел нас в главное помещение своего заведения. Это была комната десять футов в квадрате. Стены и пол были из черной грязи, а крыша из грубого леса; там был огромный камин, сложенный из четырех плоских камней, подобранных в прерии. Индейский лук и колчан из выдровой кожи, несколько ярких предметов роскоши Скалистых гор, индейский медицина-мешок, трубка и табачный мешочек украшали стены, а в углу стояли ружья. Не было никакой мебели, кроме некоего грубого диванчика, покрытого бизоньими шкурами, на котором возлежал высокий метис с волосами, приклеенными массами на каждом виске и пропитанными киноварью. Еще два или три «горца» сидели на полу, скрестив ноги. Их наряд мало отличался от наряда самого Ришара; но самой впечатляющей фигурой в группе был голый индейский мальчик лет шестнадцати, с красивым лицом и легкими, подвижными формами, который сидел в небрежной позе в углу у двери. Ни один из его членов не шелохнулся на ширину волоса; его взгляд был неподвижно устремлен не на кого-либо из присутствующих, а, как казалось, на выступающий угол камина напротив него.
В этих прериях обычай курить с друзьями редко опускается, будь то среди индейцев или белых. Поэтому трубка была снята со стены, и ее большая красная чаша набита табаком и шонгашей, смешанными в подходящих пропорциях. Затем она обошла круг, каждый человек вдыхая несколько затяжек и передавая ее соседу. Пробыв здесь полчаса, мы попрощались; предварительно пригласив наших новых друзей выпить с нами чашку кофе в нашем лагере, в миле выше по реке. К этому времени, как читатель может представить, мы стали довольно потрепанными; наша одежда разорвалась в лохмотья; и что хуже, у нас было очень мало средств для обновления. Форт Ларами был всего в семи милях перед нами. Будучи совершенно против появления в таком виде в обществе, которое могло похвастаться приближением к цивилизованному, мы вскоре остановились у реки, чтобы привести себя в порядок как могли. Мы повесили маленькие зеркала на деревья и побрились, операция, которой пренебрегали шесть недель; мы совершили омовение в Платт, хотя полезность такой процедуры была сомнительна, вода выглядела точь-в-точь как чашка шоколада, а берега состояли из мягчайшей и богатейшей желтой грязи, так что нам пришлось, в качестве предварительной меры, построить мостку из крепких веток и прутьев. Надев также сияющие мокасины, полученные от скво из заведения Ришара, и сделав другие улучшения, которые позволяли наши стесненные обстоятельства, мы уселись на траву с чувством значительно возросшей респектабельности, чтобы дождаться прибытия наших гостей. Они пришли; пиршество завершилось, и трубка была выкурена. Попрощавшись с ними, мы повернули головы наших лошадей к форту.
Прошел час. Бесплодные холмы сомкнулись перед нами, и мы не могли видеть дальше; пока, взобравшись на них, мы не увидели у подножия спуска быстрый поток, впадающий в Платт; за ним был зеленый луг, усеянный кустами, и среди них, в месте слияния двух рек, стояли низкие глинобитные стены форта. Это был не форт Ларами, а другой пост более ранней постройки, который, уступив своему успешному конкуренту, теперь был заброшен и разрушен. Через мгновение холмы, казалось, расступились по мере нашего продвижения, открыв сам форт Ларами, его высокие бастионы и перпендикулярные глинобитные стены, венчающие возвышенность слева за ручьем, в то время как позади тянулась линия засушливых и пустынных хребтов, а за ними снова, вздымаясь на семь тысяч футов, возвышались мрачные Черные Холмы.
Мы попытались перейти вброд ручей Ларами почти напротив форта, но поток, вздувшийся от дождей в горах, был слишком быстр. Мы двинулись вверх вдоль его берега, чтобы найти лучшее место для переправы. Люди собрались на стене, чтобы посмотреть на нас. «Вон Бордо!» – крикнул Генри, его лицо прояснилось, когда он узнал своего знакомого; – «вон тот с подзорной трубой; и вон старый Васкисс, и Такер, и Мэй; и, ей-богу! вон Симонэ!» Этот Симонэ был близким другом Генри и единственным человеком в стране, который мог соперничать с ним в охоте.
Мы вскоре нашли брод. Генри повёл путь, пони приблизился к берегу с видом полного равнодушия, укрепив ноги и скользнув в поток с невозмутимейшим спокойствием.
При первом погружении конь погрузился низко,
И вода хлынула через переднюю луку седла
Мы последовали; вода кипела у наших сёдел, но наши лошади легко пронесли нас через неё. Несчастные маленькие мулы едва не пошли ко дну вместе с повозкой, и мы с некоторым беспокойством наблюдали, как они карабкаются по рыхлым круглым камням на дне и упорно противостоят потоку. Все благополучно высадились наконец; мы пересекли маленькую равнину, спустились в лощину и, поднявшись по крутому берегу, оказались перед воротами форта Ларами, под нависающим блокгаузом, возведенным над ними для защиты входа.
Глава IX
Сцены в форте Ларами
Оглядываясь по прошествии года на форт Ларами и его обитателей, я вижу их теперь скорее не как реальность, а как некую причудливую картину стародавних времён; настолько отличалась эта картина от всего, что может представить благоустроенная сторона света. Высокие индейцы, закутанные в свои белые бизоньи плащи, широко шагали по плацу или возлежали во весь рост на плоских крышах строений, его окружавших. Многочисленные скво, пёстро и безвкусно разодетые, сидели группами перед занимаемыми ими помещениями; их полукровное потомство, неугомонное и крикливое, сновало во всех направлениях по территории форта; а трапперы, торговцы и энгаже этого заведения были заняты своим трудом или развлечениями.
У ворот нас встретили, но отнюдь не радушно. Более того, мы казались объектом некоторого недоверия и подозрений, пока Генри Шатийон не объяснил, что мы не торговцы, а мы в подтверждение его слов вручили буржуа рекомендательное письмо от его хозяев. Он взял его, перевернул вверх тормашками и изо всех сил пытался прочесть; но его познаний в грамоте не хватило для этой задачи, и он обратился за помощью к приказчику – упитанному, улыбчивому французу по имени Монталон. Когда письмо было прочитано, Бордо (так звали буржуа) постепенно, казалось, начал осознавать, чего от него ждут. Хотя ему и не были чужды гостеприимные намерения, он совершенно не привык играть роль хозяина-распорядителя. Отбросив все формальности приема, он не удостоил нас ни единым словом, а быстро зашагал через плац, а мы последовали за ним, испытывая некоторое изумление, к изгороди и лестнице напротив входа. Он знаком показал, что нам лучше привязать наших лошадей к изгороди; затем поднялся по ступеням, прошагал вдоль грубо сколоченного балкона и, пнув ногой открыв дверь, предъявил нашему взору большую комнату, отделанную чуть тщательнее,
