Дакотов и за которое они платят торговцам чрезвычайно высокую цену; его грудь и руки были обнажены, бизонья шкура, надетая на них во время отдыха, спадала вокруг его талии и была закреплена там поясом. Это, вместе с яркими мокасинами на ногах, завершало его наряд. В качестве оружия он нес за спиной колчан из собачьей кожи, а в руке – грубый, но мощный лук. У его лошади не было уздечки; шнур из волос, обмотанный вокруг ее челюсти, служил вместо нее. Седло было самой необычной конструкции; оно было сделано из дерева, покрытого сыромятной кожей, и оба, лука и задняя лука, поднимались перпендикулярно на целых восемнадцать дюймов, так что воин был плотно зажат на своем сиденье, откуда ничто не могло его сместить, кроме лопнувших подпруг.
Продвигаясь вперед с нашим новым спутником, мы нашли еще больше его соплеменников, сидящих в кругу на вершине холма; в то время как грубая процессия растянулась по соседней лощине, мужчины, женщины и дети, с лошадьми, тащившими за собой шесты для типи. Всё то утро, пока мы двигались вперед, высокие дикари молча крались вокруг нас. В полдень мы достигли Хорс-Крик; и когда мы переходили вброд мелководье, мы увидели дикую и впечатляющую сцену. Основная часть индейцев прибыла раньше нас. На дальнем берегу стоял крупный и сильный мужчина, почти голый, держа за длинный шнур белую лошадь и наблюдая за нами по мере нашего приближения. Это был вождь, которого Генри называл «Старый Дым». Прямо позади него его младшая и любимая скво сидела верхом на прекрасном муле; он был покрыт попонами из выбеленных шкур, украшенных синими и белыми бусами, и обшит маленькими металлическими украшениями, которые звякали при каждом движении животного. У девушки был светлый чистый цвет лица, оживленный пятном киновари на каждой щеке; она улыбалась, не сказать – скалилась, нам, показывая два сверкающих ряда белых зубов. В руке она держала длинное копье своего не рыцарственного господина, развевающееся перьями; его круглый белый щит висел на боку ее мула; а его трубка была переброшена у нее за спиной. Ее одеждой была туника из оленьей кожи, сделанная прекрасно белой с помощью особой глины, найденной в прерии, и украшенная бусами, расположенными в узорах более ярких, чем изящных, и с длинной бахромой на всех швах. Неподалеку от вождя стояла группа величественных фигур, их белые бизоньи шкуры наброшены на плечи, холодно взирая на нас; а в тылу, на протяжении нескольких акров, земля была покрыта временным лагерем; мужчины, женщины и дети кишели, как пчелы; сотни собак всех размеров и цветов беспокойно бегали вокруг; а совсем рядом, широкий мелкий поток кишел мальчиками, девочками и молодыми скво, плескавшимися, кричавшими и смеявшимися в воде. В то же время длинная вереница фургонов эмигрантов пересекала ручей и, медленно и тяжело продвигаясь, проходила мимо лагеря людей, которых они и их потомки, в течение столетия, сотрут с лица земли.
Сам лагерь был лишь временным, на время дневного зноя. Ни одна палатка не была поставлена; но их тяжёлые кожаные покрытия и длинные шесты, используемые для их поддержки, были разбросаны повсюду вокруг, среди оружия, домашней утвари и грубой упряжи мулов и лошадей. Скво каждого ленивого воина соорудила ему укрытие от солнца, натянув несколько бизоньих шкур или угол покрытия вигвама на шесты; и здесь он сидел в тени, с любимой молодой скво, быть может, рядом, сверкающей всеми вообразимыми побрякушками. Перед ним стояли знаки его достоинства как воина: его белый щит из бычьей кожи, его медицина-мешок, его лук и колчан, его копье и трубка, поднятые на треногу из трех шестов. За исключением собак, самыми активными и шумными обитателями лагеря были старые женщины, уродливые, как ведьмы Макбета, с волосами, развевающимися на ветру, и лишь оборванные лоскуты старой бизоньей шкуры, чтобы скрыть их иссохшие жилистые конечности. День их благоволения миновал два поколения назад; теперь на них ложились самые тяжелые работы в лагере; им предстояло запрягать лошадей, ставить палатки, выделывать бизоньи шкуры и приносить мясо для охотников. С хриплыми голосами этих старух, гамом собак, криками и смехом детей и девочек и безучастным спокойствием воинов, вся сцена производила слишком живое и живописное впечатление, чтобы когда-либо быть забытой.
Мы остановились неподалеку от индейского лагеря и, пригласив некоторых вождей и воинов на обед, предложили им роскошное угощение из галет и кофе. Расположившись на земле полукругом, они вскоре управились с ним. Когда мы отправились в путь после полудня, несколько из наших недавних гостей сопровождали нас. Среди прочих был огромный, раздутый дикарь весом более трехсот фунтов, нареченный La Cochon [Свинья], ввиду его нелепых размеров и некоторых соответствующих черт его характера. «Свинья» восседал на маленькой белой лошадке, едва способной выдержать огромную ношу, хотя, чтобы поддерживать необходимый стимул, всадник постоянно двигал обеими ногами, попеременно бьющими по ее ребрам. Старик не был вождем; у него никогда не было достаточно честолюбия, чтобы стать им; он не был ни воином, ни охотником, ибо был слишком толст и ленив; но он был самым богатым человеком во всей деревне. Богатство среди Дакотов состоит в лошадях, и у Свиньи их скопилось более тридцати. У него уже было в десять раз больше, чем ему нужно, но все же его аппетит к лошадям был ненасытен. Подскакав ко мне, он пожал мне руку и дал понять, что он очень преданный друг; а затем начал серию самых настойчивых знаков и жестикуляций, его маслянистое лицо сияло улыбками, а маленькие глазки выглядывали с хитрым блеском из-за масс плоти, почти скрывавших их. Ничего не зная в то время о языке жестов индейцев, я мог только догадываться о его значении. Поэтому я позвал Генри объяснить.
Свинья, оказывается, стремился заключить матримониальную сделку. Он сказал, что у него в жилище есть очень красивая дочь, которую он отдаст мне, если я отдам ему свою лошадь. Эти лестные предложения я предпочел отвергнуть; после чего Свинья, все еще смеясь с неугасающим добродушием, собрал свою шкуру на плечах и ускакал.
Там, где мы расположились на ночь, рукав Платт протекал между высокими утесами; он был мутным и быстрым, как прежде, но на его осыпающихся берегах росли деревья, и между водой и холмом была ниша травы. Незадолго до того, как войти в это место, мы увидели, как эмигранты разбивают лагерь в двух или трех милях справа; в то время как вся индейская толпа хлынула вниз по соседнему холму в надежде на такое же угощение, какое они получили от нас. В диком пейзаже перед нашим лагерем ничто, кроме шума Платт, не нарушало тишины. Сквозь ободранные ветви деревьев, обветшалые и полумертвые, мы видели, как солнце садится в багрянце за пиками Черных Холмов; неспокойная грудь реки была залита красным; наша белая палатка была окрашена в этот цвет, и бесплодные утесы, вплоть до венчающих их скал, тоже приобрели тот же огненный оттенок. Он вскоре исчез; не осталось света, кроме того, что от нашего костра, ярко пылавшего среди темных деревьев и кустов. Мы лежали вокруг него, завернувшись в одеяла, куря и беседуя до позднего часа, а затем удалились в нашу палатку.
Мы пересекли выжженную солнцем равнину следующим утром; линия старых тополей, окаймлявших берег Платт, образовывала ее дальнюю границу. Затаившись, казалось, прямо под ними, мы могли различить вдали нечто похожее на здание. По мере приближения оно обретало форму и размеры и оказалось грубой постройкой из бревен. Это был маленький торговый форт, принадлежащий двум частным торговцам; и первоначально предназначенный, как и все форты в этой стране, образовывать полый квадрат, с помещениями для жилья и хранения, выходящими во внутренний двор. Были завершены только две его стороны; место теперь было так же плохо приспособлено для целей обороны, как и те маленькие
