имеешь ли ты право в них заглядывать. С чего бы мне документы ребенка всяким посторонним людям показывать?
Делает шаг в мою сторону, играя желваками.
Ванная, и без его присутствия небольшая, резко сужается так, что кажется, будто давит со всех сторон! Отступаю к стене, упираясь в стиральную машинку ягодицами.
— Громов, скажи мне, зачем ты преследуешь меня, а? — все-таки решаюсь и иду в наступление я. — Зачем приехал с цветами? Чего тебе от меня надо? Если, как обычно, ищешь кого-то на ночь, то ты обратился не по адресу. Ты мне больше не интересен!
Усмехается, глядя в глаза.
Взгляд у него задумчивый и холодный.
Видно, что размышляет, принимает решение. Что сейчас в его голове идут серьезные мыслительные процессы.
— Ты считаешь, что у меня мог быть только ты один "красивый и молодой"? И только ты один мог "уехать покорять Москву и забыть о маме"? Да вы все одинаковы! Все мужики, как на подбор! Вот и Асин отец решил, что там у него будет возможностей больше, чем в этом Богом забытом городишке. И уехал.
— А чего ж тебя с дочкой не забрал? — недоверчиво щурится он.
— Ну, ты тоже меня не забрал...
— Я звал тебя с собой, — говорит так, словно совершил тогда величайший подвиг, когда меня позвал.
— Ты изменял мне!
Какие могут быть тут объяснения и отговорки, если он был мне неверен? Ведь будь между нами всё хорошо тогда, я — влюблённая по уши, беременная, молодая и глупая, разве смогла бы с ним не поехать? Бегом бы побежала, если уж быть честной до конца.
— Признаю. Я ошибался тогда. Вел себя... неправильно. Были виноват перед тобой.
— И что мне дают твои признания? Что мне теперь, спустя годы, с ними делать? Распечатать и в рамочку на стене повесить? Мол, посмотрите, пожалуйста, сам Громов сказал мне, что был неправ!
— Но ты же до сих пор обижаешься...
А вот тут правда.
Если так подумать, то пора бы уже отпустить эту ситуацию, забыть, выбросить из головы и... простить его? Простить его за то, что не ценил, не любил... И за то, что тем своим унизительным для меня предложением поехать вместе с ним, он как бы оправдал себя самого. Но при этом ведь догадывался, наверное, что ответить на это предложение согласием я не могла.
Так почему же я до сих пор не простила?
А еще... почему не призналась ему о ребенке?
Ведь если бы простила, наверняка, было бы логично сказать ему об Асе.
А я не простила.
Потому что не разлюбила его.
Вот такого — неверного бабника, прожигателя жизни, несерьезного, невыносимого... всё также люблю.
Но! Но вот раскисать и сдаваться нельзя!
Потому что Громов — это же локомотив! Раздавит, как лягушку и помчится дальше в свою Москву, в неизведанные дали! А тебя потом и по кусочкам не соберешь!
— Давай так, — решаюсь на авантюру я. Но авантюра эта сейчас необходима — нужно отвлечь его, замылить глаза, заставить подумать о чем-то другом, что не касается Аси. — Я тебя прощаю, а ты оставляешь меня в покое? А?
— Зачем?
— Что зачем?
— Зачем мне оставлять тебя в покое, если ты меня прощаешь?
О-о-о-ох!
Ну-у-у-у... Что сказать?
Смотрю на себя в зеркало возле умывальника. Раскраснелась. Волосы дыбом. Ужас! Глазки возбужденно блестят.
А он... Он такой красивый. Выразительные черты лица, яркие глаза, обрамленные черными ресницами, у него прямой ровный нос, губы... какие же у него губы...
Под моим взглядом он вдруг облизывается, как кот, увидевший миску со сметаной, шагает и мы оказываемся совсем-совсем рядом.
— Если ты меня прощаешь, давай попробуем снова...
Замолкает, неожиданно отводя взгляд от моих глаз в отражении зеркала.
У меня перехватывает дыхание.
Заново? О таком я даже думать себе запрещала! Что "заново"? Какое это "заново" в его глазах?
— Я помню, как нам было хорошо с тобой... в постели, — продолжает он.
И моя, неуспевшая еще родиться, надежда, погибает в муках.
Знаешь, что, Громов!
— Знаешь, что, Громов! — выдумываю на ходу. — У меня уже есть любовник! И муж, как ты успел убедиться, тоже есть! Всё! Все вакансии заняты! Так что, finita la commedia! Я тебя прощаю. Спасибо за цветы. И до свидания!
Его взгляд темнеет. И на мгновение становится страшно. Я даже немного вжимаю голову в плечи, в ожидании... не знаю чего — криков, действий, колкости какой-то.
Но Громов вдруг срывается и, одним движением открыв шпингалет на двери, вылетает прочь из ванной, а потом и из квартиры.
— Мам, — выглядывает дочка из комнаты. — А дядя Тимур с нами ужинать не будет?
Ох, только не говори, что тебе бы хотелось, чтобы "дядя Тимур" с нами поужинал! Только не говори!
18 глава. Всё тайное становится явным
Наблюдаю за стариком.
Решает кроссворды, нога под столом лежит на ноге. Ритмично качает ею, играя тапком. Хм... Еще недавно пошевелиться не мог — каждое движение давалось с болью. Ну, во всяком случае, именно так говорил мне.
А еще говорил, что в голове мутно, что "ничего не соображает", что постоянные боли. А ты погляди сейчас — телек одним глазом смотрит, кроссворд вторым разгадывает, при этом еще не забывает следить за сообщениями, приходящими в ватсап. И с кем это он постоянно переписывается, а?
— Отец, давай, я доктора вызову? Пусть посмотрит тебя. Вдруг тебе полегчало уже?
Замирает. Ноги под столом становятся ровненько рядом друг с другом.
Такое чувство, что сейчас и спина его, и ноги, и аура вся выражают мне один большой упрек!
— Не чаешь, как от отца сбежать? — говорит убитым голосом.
И вот ведь странное дело! Мне второй раз за два последних дня становится невыносимо стыдно!
Первый раз вчера. С Алинкой. За то, что когда-то был мудаком, и теперь уверить девушку в том, что изменился, не получится!
А второй вот сейчас. Потому что усомнился в болезни отца. Потому что он хотел бы, чтобы я был рядом, а я всё тороплюсь сбежать, уехать, вернуться в привычную, живую жизнь.
— Вызывай, вызывай, сынок! Мне, и вправду, лучше стало. Вон, глянь, вторые сутки уже в скорую не звонишь! Пора сваливать! А штош поделать, если родной отец на старости лет никому не нужон стал...
Фух.
Ну, и что делать?
Нахожу в интернете платную клинику, записываю его на завтра на прием к терапевту, кардиологу, онкологу, гастроэнтерологу и еще к куче всяких там врачей — благо, можно онлайн выстроить время
