class="p">Я остаюсь на палубе ещё немного, наслаждаясь ночным ветром.
Когда возвращаюсь, я нахожу столовую пустой, если не считать Венди. Она допивает остатки бокала вина.
— Я ждала тебя, — говорит она мне и смеётся.
— Ты пьяна?
— Думаю, да.
— Где Капитан?
— По всей видимости, он услышал, что у палубной команды проблемы с парусом, узлом или чем-то в этом роде, так что он…
— Не смог удержаться.
— Именно так.
Она снова смеётся и подносит бокал к губам.
Я быстро выхватываю его из её рук и выпиваю залпом.
— Рок! Это моё.
Вино сухое и сладкое. Если бы мне пришлось гадать, я бы сказал, что это купаж из Саммерленда. Там на лозах вырастают крупные и сочные ягоды.
— А теперь оно моё, — я ставлю бокал. — С тебя хватит. Пойдём, — протягиваю ей руку. Она сердито смотрит на меня.
— Знаешь ли, я когда-то была королевой. Я не обязана выполнять твои приказы.
Моя рука зависает между нами.
Я жду. Я умею быть терпеливым.
Она не обязана выполнять мои приказы, но она это сделает. Так же и с капитаном: я отдаю приказы, они повинуются. Таков естественный порядок вещей.
Она сдаётся, вкладывая свою ладонь в мою.
Когда она встаёт на ноги, океанская волна поднимается, неся корабль за собой, и Венди заносит в мою сторону. Я обхватываю её рукой, удерживая у своего бедра. В моих руках она тёплая и крошечная, но она не маленькая. У неё именно те изгибы, по которым должны блуждать мои руки и которые должен расписывать мой язык.
Когда мы были вместе, я трахал капитана. Прошло много, очень много лун с тех пор, как я чувствовал Венди Дарлинг, сжимающуюся вокруг моего члена.
— Ступай в постель.
— С собой? Или с тобой? — она смотрит на меня, глаза затуманены в мерцающем свете лампы.
— Я не собираюсь тобой пользоваться.
— Тогда позволь мне воспользоваться тобой.
— Озорная, озорная девочка Дарлинг.
Я веду её по коридору к её комнате. На прикроватной тумбочке горит керосиновая лампа, отбрасывая глубокие тени. Постель расстелена. Этот корабль, «Ханна Мария», не королевское судно, но с ним обращаются именно так, и я чувствую себя как дома.
Венди вваливается в комнату и начинает расстёгивать пуговицы на рубашке. Я остаюсь в открытом дверном проёме, разрываясь между искушением и хорошим вкусом. Ведьма притихла с тех пор, как Вейн поделился своей кровью, но я всё еще чувствую, как она рыщет во тьме, подталкивая меня погрузиться в непристойность.
— Венди Дарлинг, — предупреждаю я.
— Я не так пьяна, как ты думаешь, — она выскальзывает из рубашки, оставаясь в кожаных штанах и кружевной сорочке. Тонкая ткань, словно шёпот на её груди, — скорее намёк на одежду, чем сама одежда.
Она делает шаг ко мне, и мерцающий свет лампы пляшет на её коже, подчёркивая мурашки, бегущие по её рукам.
Я серьёзно говорил ранее, что хочу трахнуть её, чтобы показать, что она моя. Но с каждым её шагом я всё меньше чувствую себя тем, кто здесь главный, и всё больше — добычей.
Она прислоняется к стене и слегка выгибает спину, так что её грудь прижимается к сорочке.
Я встаю прямо напротив в узком коридоре, ведущем в её спальню. Теперь между нами считанные сантиметры, лицом к лицу.
— Я должна тебе признаться, — говорит она тихим голосом.
— Продолжай.
— Я ревную.
— Я знаю.
Она скрещивает руки на груди, будто хочет уменьшиться в размерах, спрятаться у всех на виду. Она обнажает свою душу и не может вынести того, что одновременно обнажает своё тело.
— Ты помнишь, что ты мне сказал? Почему ты отнял руку Джеймса?
Мне не нравится говорить о моём единственном величайшем сожалении.
— Да, — отвечаю я.
Она ждёт, затем фыркает, явно ожидая, что я послушно повторю ответ. Но я не стану.
— Ты сказал, что отрубил ему руку, потому что его рука коснулась того, что принадлежало тебе.
— Тебя, — дополняю я.
— Да.
— К чему ты клонишь, Ваше Величество?
— У тебя когда-нибудь были чувства ко мне? Или это была просто игра? Была ли я просто собственностью, на которую нужно заявить права?
Значит, мы идем по этому пути.
— Я мог бы спросить тебя о том же. Там, в Неверленде, ты прыгнула из моей постели в постель Капитана с весьма малой сдержанностью. И в итоге ты не выбрала никого из нас. Так неужели это неправильно с нашей стороны — находить утешение друг в друге?
Она сердито смотрит на меня, ещё крепче сжимая руки на груди.
— Утешение. Ты сражаешься с ним на каждом шагу.
— Потому что мне нравится, когда он начинает вредничать. К чему ты клонишь? — повторяю я.
— Не знаю. Я не хочу ревновать. Хочу, чтобы ты успокоил меня. Я хочу, чтобы ты сказал, что я не просто лишний кусочек конфеты, что я нечто большее, чем шахматная фигура или игра, в которой нужно победить и…
Я сокращаю оставшееся расстояние между нами, подхватываю её под бёдра и вскидываю к себе на руки, прижимая к стене.
Она издаёт короткий испуганный вздох, но я проглатываю его своим ртом, пробуя её целиком и полностью своими губами, своим языком, своей ёбанной душой.
Если она хочет сомневаться в моих намерениях, я лучше покажу ей их.
Она стонет мне в губы, елозя своим центром о мою ширинку.
Жар её киски невозможно игнорировать.
— Скажи мне, — произносит она между вдохами. — Обещай мне.
— Мало что способно тронуть меня, Венди Дарлинг, — я спускаюсь к линии её челюсти, целуя шею. — Я бы не пересёк океан, чтобы найти тебя, если бы ты была не более чем игрой.
— Ты любишь нас обоих?
Я прикусываю её ухо, и она шипит.
— Я не знаю, способен ли я ещё на любовь.
Совет моего брата прокручивается у меня голове.
Но я не хочу думать о любви. Или размышлять о последствиях потери того, что любишь.
Я просто хочу чувствовать.
Наслаждение, похоть и искушение — это достаточно близко, а наслаждение я знаю так же хорошо, как солнечный свет. Оно знакомо, оно греет, и мне не нужно беспокоиться о том, что оно меня покинет. Оно всегда рядом.
Я провожу языком по чувствительной коже за ухом Венди, и она извивается в моих руках.
— На что бы я ни был способен, всё это будет твоим. Это моё обещание.
Запустив пальцы в мои волосы, она снова притягивает мой рот к своему и целует меня. Её язык тёплый и мягкий, и я тону в ней.
— Я
