class="p1">— Я… — лепечет дева, шлепая пухлыми губами в блеске, который ей, к слову, совершенно не идет.
— А вы? Вы бессовестная разлучница! Да как вам не стыдно? Даже не надейтесь, что квартира вам достанется! — наконец чемодан поддается и от рывка выкатывается из плена, придавая мне ускорения и выталкивая к двум замершим столбами фигурам. — А ты? Демид? Посмотрим мне в глаза!
Демид смотрит и еще как.
Непреодолимое желание прибить меня сию секунду читается на нем без труда.
Прямо крупными буквами написано: «Тебе не жить»!
— Иди-ка сюда, дорогая, — цедит Артемьев.
И я чувствую, что дело пахнет керосином.
Но когда такие угрозы останавливали женщину, которой попала шлея под хвост?
— А что это ты покраснел? Опять давление скакнуло? Врач же тебе говорил, что нельзя напрягаться! А ты как маленький? Опять без собачьего пояса лежал? Тебя в любой момент паралич разобьет!
— Фрося! — рычит раненым зверем Демид.
— Что Фрося? — вскидываюсь я. — Ты же знаешь, что у тебя постельный режим! А вы, дамочка, польстились на почти пожилого мужчину! У вас хоть медицинское образование есть?
— Я… — пятится эта нимфа от нас в сторону лифта.
— Ему нужны пресные кашки на пару, ложиться в десять вечера, а секс только в одной позе! И то, потом давление померить нужно. А еще лучше анализы сдать…
Она уже тычет наманикюренным пальчиком в кнопку вызова.
На ее счастье лифт еще не угнали, и он услужливо распахивает ей свои двери.
— То есть вот так, да? — зверею я. — Сначала заездила чужого мужика, а я теперь лечи?
— АФРОДИТА! — оглушающий рык прокатывается по лестничной клетке.
И я решаю заткнуться, догадываясь, что перегнула палку.
— Демид Андреевич, я вам завтра в офис лучше позвоню, — лепечет нервно дева и покидает нас, оставляя меня с недобрым предчувствием.
Вряд ли Артемьев требует от своих постельных грелок настолько почтительного обращения. Так что, походу, мне кирдык.
Как только блестящие двери лифта закрываются, Демид зовет меня:
— Ну что, дорогая, сейчас ты узнаешь, как я рад твоему возвращению… — и голос такой сладкий, тихий, пугающий…
Ссыкотно-то как.
— После того, что произошло, между нами ничего не может быть, — объявляю я и пытаюсь дать деру в свою квартиру, но кара неизбежна.
В один шаг Артемьев оказывается рядом со мной. В одну руку он берет чемодан, в другую мою шею, и прежде чем я успеваю пискнуть, оказываюсь на территории соседа.
Дверь с грохотом захлопывается.
— Кашки, значит, собачий пояс, анализы…
— Это всем полезно, — лепечу я, осознав масштаб неприятностей.
Демид стоит ко мне вплотную, испепеляет меня взглядом, тяжело дышит и, судя по сжимающимся и разжимающимся кулакам, ищет аргументы, чтобы оставить меня в живых.
— Фрося, даже если бы все это было правдой, на кой черт такие знания обо мне моим сотрудникам?
— Будут о тебе лучше заботиться, а не как та, что в ресторане была… — несу я ахинею, прикидывая, как сбежать, но по всему выходит, что таки мне звезда.
— Лучше помолчи, Фрось, — предупреждает Демид.
— Ты это… не волнуйся так, — пытаюсь я пойти на мировую, — а то сердце прихватит…
Ой, зря я это сказала…
Глава 17. Дергать тигра за усы можно, но чревато
Однозначно стоило промолчать, потому что к побелевшим от ярости скулам прибавляются раздувающиеся ноздри.
Вообще-то, Артемьев молодец, неплохо держится, но явно на последних волевых, и, похоже, что меня все равно уже ничто не спасет.
Однако я не из тех, кто сдается, поэтому совершаю неуклюжую и малоперспективную попытку сбежать. Съезжаю по стене на пол и хочу на четвереньках просочиться между длинных ног Демида, но меня перехватывают.
Огромные лапищи накрывают мои беззащитные ребра и поднимают меня в воздух. Я извиваюсь и визжу:
— Пусти меня!
— Нет, Фр-р-рося! — рычит питекантроп. — Ты у меня получишь по наглой мелкой заднице!
— Ты сам виноват! — мой главный аргумент не находит среди черствой публики понимания.
— Перцевая, тебе каюк. Я тебе сейчас покажу «почти пожилого мужчину». Будет тебе секс на десять часов в одной позе!
Меня безжалостно куда-то несут, и я канючу вниз головой:
— Я больше не буду!
С мамой срабатывало, с Артемьевым — нет. Почему-то.
— Конечно, не будешь, — соглашается он и шмякает мое афродитство на мягкое, обдирает с меня кроссы, расшвыривая их по сторонам.
Гусеницей я ползу к краю Демидовского траходрома.
— Ты не посмеешь! — пыхчу я. — Я Стаху расскажу! Я маме пожалуюсь!
Сильная рука цепляет меня за пояс брюк и фиксирует на месте.
— Что-то мне подсказывает, — и увесистый шлепок опускается на мою пятую точку, — что они ко мне с удовольствием присоединятся.
Второй шлепок не заставляет себя долго ждать.
Возмутительно!
Я брыкаюсь, стремлюсь повернуться на спину, чтобы защитить мягкие и чуткие тылы, но хрен там, и к тому моменту, как я все-таки оказываюсь на лопатках, попец у меня горит. Не больно, но унизительно.
Я не могу спустить Артемьеву подобное самодурство!
Девочку Фросю тридцати годков никто не имеет право пороть, даже если она нарвалась!
На самом деле, я только выгляжу слабой. Многие обманываются моим несерьезными габаритами. На самом деле, я достаточно сильная и очень гибкая. Меня в детстве водили на гимнастику, данные-то самые что ни на есть подходящие. Я, конечно, уже не та, что была в десять, но из формы вышла не до конца.
Хотя вряд ли бы мне это помогло, если бы не элемент внезапности.
Извернувшись, я обхватываю за талию нависающую надо мной фигуру и роняю ее на постель. Демид, не ожидая от меня такой подлянки, пропускает мой маневр и теряет равновесие.
Кувырок, и я уже победно сижу на Артемьеве. Уперевшись руками в матрас по обе стороны от его плеч, я собираюсь высказать ему все, что о нем думаю, но Демид теряется совсем ненадолго.
Мужские ладони слитным жестом ныряют мне под джемпер и проходятся по спине вверх, надавливая и заставляя меня прижать к нему всем телом.
Мои губы подвергаются атаке врага. Дерзкой и умелой, и вот уже язык Артемьева хозяйничает у меня во рту, а щетина царапает нежную кожу.
И понеслась.
Мое наказание продолжается, только теперь я принимаю в нем самое активное участие. Злые карающие поцелуи не остаются без ответа. Я так же решительно не даю Артемьеву спуска, кусая его за нижнюю губу. И в этом поединке нет победителей. Мы целуемся, как в последний раз в жизни, будто сейчас небо упадет или развернется земля, и все полетит в пропасть.
Жесткие губы прижимаются к моей шее, прокладывают дорожку вниз, и кровь
