и проходится вдоль всей промежности, словно демонстрируя мне: смотри, какая ты мокрая.
И прежде чем я устраиваю скандал, пальцы принимаются массировать киску и довольно быстро обнаруживают сокровище Форт Нокса.
Я вырываюсь слишком неуверенно, чтобы Демид прекратил.
Господи. Он чудовище.
Мне хочется насадиться на его пальцы, но он дразнит клитор. Надавливает, трет, кружит вокруг него. В попку мне упирается каменная дубина. Напряженные соски болезненно трутся о ткань джемпера. Кусаю губы, скребу ногтями по чертовой стиральной машинке.
Черт, я же могу все это прекратить.
Мне не нужны проблемы.
Это все никуда не годится.
Ах… чертов гад.
Пальцы то легко скользят между складочек, то издевательски давят.
Я не знаю, сколько все это длится. Пять минут, может, дольше. Больше не могу сдерживаться. Поднимаю глаза и вижу свое отражение в небольшом зеркале, а потом отражение Артемьева.
Если на вас так никогда не смотрели, значит, вы не тому давали, понимаю я.
И улетаю.
Глава 19. Ягодный десерт
Я чувствую, как вздымается грудь Артемьева, как тяжело дышит он мне в макушку, ощущаю попкой его стояк. Да и отражение в зеркале демонстрирует мне картину под названием «Лютый голод».
По идее, должно быть «Лютый голод и встрёпанная курица», но вторую часть мы опустим.
Не без труда отлепляюсь от стиралки и, отталкивая руку Демида, разворачиваюсь к нему лицом.
— Алаверды не дождёшься, — сиплю я, искренне надеясь, что сожаление в моем голосе звучит не слишком явственно.
Заставляя меня вспыхнуть, Артемьев задумчиво облизывает палец в моих соках:
— Сытый голодному не товарищ, да, Фрося? — и поправляет член в джинсах, головка которого нагло выглядывает над поясом.
Колени и так, как ватные, а тут и вообще скоро держать перестанут.
— Не смотри на меня так. Ты же понимаешь, — возвращаю я Артемьеву его же слова.
И хочу гордо покинуть место соблазнения, но, сделав всего один шаг, тут же хватаюсь за брюки, которые ползут вниз, определенно протестуя.
Усмехнувшись, Демид плавно наклоняется, пока не оказывается со мной нос к носу, и я замираю, как кролик перед удавом в ожидании того самого поцелуя, который заставит меня передумать, но гадкий гад нажимает за моей спиной кнопку на машинке, и она открывает свою дверцу.
— Понимаю, что каждый раз, когда ты у меня в гостях, твои трусишки можно выжимать.
Гр-р-р.
— А после моих визитов у тебя стояк, и о чем это нам говорит?
— Это говорит нам о том, что кто-то не может держать себя в руках!
— Например, ты! — я красноречиво подтягиваю брюки. — И я рассчитываю, что ты обуздаешь свой запоздалый пубертат.
— Фрося… ты ведь нарываешься.
— Можешь в это верить, сколько угодно. Но это был первый и последний раз, ясно?
— Да его и не было, этого раза, — разводит мерзавец руками, судя по всему, имея в виду, что он в меня свой член так и не засунул.
— Вот и все, — сурово хмурюсь я. — Между нами ничего не было.
— Абсолютно, — зло прищурившись, соглашается небритая физиономия.
Артемьев выходит, а из меня будто воздух выпускают. Я облокачиваюсь на стиралку, выжидая, когда дрожащие после оргазма ноги наконец начнут держать меня нормально.
Шепотом матерясь, я достаю мокрые джинсы и белье.
Надо валить домой и забыть о моей позорной капитуляции. Женская психика очень гибкая. Всегда можно убедить себя, что ничего не было.
Греет меня только крепкая эрекция, оставшаяся при Артемьеве.
На секунду я представляю, как он снимает напряжение, как скользит кулак по толстому стволу и мелькает багровая головка…
Блинский блин!
Это слишком горячо.
Но самое отвратительное, что Демид не похож на того, кто просто подрочит на мой светлый образ. Он, скорее, позвонит очередным сиськам, которые примчат в кратчайшие сроки.
Настроение портится.
Сердито закинув барахло на плечо, я иду в прихожую, где мрачный Артемьев подает мне кроссовки, принесенные из спальни.
Я засовываю в них ноги, хватаю чемодан и выхожу в предусмотрительно распахнутую для меня дверь. Чемодан катится за мной неохотно, наддавая по пяткам.
Но ведь недостаточно мне позора за один день, правда?
Артемьев стоит, сложа руки на груди, и сверлит меня недовольным взглядом. А я делаю вид, что его нет, и не из-за него вовсе весь мой «юг» растревожен.
Чтобы достать ключи и открыть дверь мне нужны обе руки. И пока я вожусь с замком, брюки, предоставленные сами себе, съезжают на пол. Чертов оверсайз!
Весь мой гневный независимый вид коту под хвост.
И в квартире я скрываюсь под хохот Демида.
Спрятав в прихожей голую задницу, а в стрингах — считай, голую, я высовываюсь на лестничную клетку:
— Очень смешно. Три «ха-ха» просто! — шиплю я уязвленно.
— Никогда не видел такую виртуозную кондитерскую работу с «ягодами», — ржет Артемьев, намекая на мои ягодицы.
— Не для тебя моя пироженка! — огрызаюсь я. — Не для такого потаскуна!
— А для какого? Для Ваньки? — вдруг грозно спрашивает Демид.
— Тебя не касается! — и захлопываю дверь.
В которую начинают звонить через полчаса, которые я была занята тем, что бегала по квартире и ругала Артемьева на чем свет стоит, но шепотом, чтобы он не услышал, как я бешусь.
За дверью доставщик с огромными изумленными глазами.
Прежде, чем я успеваю сказать ему, что он не адресу, мне сообщают:
— Для Афродиты, — протягивают маленькую коробочку.
Я с подозрением снимаю крышку, и что я вижу?
Моя утерянная пуговица и шесть шоколадных трюфелей.
НАДКУСАННЫХ!
Глава 20. Он назвал меня ведьмой?
— Нет, ты представляешь? Каждую надкусил! — кипячусь я, сидя по-турецки в кресле и зажав мобильник между плечом и ухом.
— Мне видится в этом какой-то скрытый смысл, — выдвигает теорию Сашка. — А все ли ты мне рассказала?
Я спохватываюсь, что чуть не проболталась про Арсеньевское рукоблудие.
Подскакиваю с места и нарезаю круги по комнате.
— Ничего интересного не пропустила, — безбожно вру я.
— То есть ты наехала на Демида, устроила ему позорный спектакль, а он затащил тебя к себе и выпорол? И все? — Сашкина подозревашка к моему прискорбию работает великолепно, и она что-то чует.
Я юлю, как уж на сковородке:
— Ну ещё джинсы не отдал…
— Что-то ты свистишь, мать, — не отстаёт она.
— Честное пионерское!
— Да ты даже октябрёнком не была! Если все так, как ты говоришь, то я не пойму, чего тебя колбасит?
Как это чего?
Я даже замираю посреди комнаты.
Что за дурацкие вопросы?
И вообще, что значит колбасит?
Да я спокойна, как удав!
Я сразу вычеркнула все из памяти! Ни-че-го не
