на самом деле я просто подаю прошение. Это его испугает сильнее, чем спор за столом.
Радан смотрел на меня, и я снова почувствовала жар в правом запястье, там, где вчера минуту держала его руку. Этот жар не имел права быть. Я отвернулась к столу и раскрыла копию брачного контракта. Мне нужно было наконец прочитать, в какую клетку меня посадили три года назад.
Я разложила копию на столе, придавила углы чистыми камешками из пепельницы и подвинула свечу ближе. Чернила на старой бумаге пошли бледно, но читались. Радан сел на лавку напротив, не спрашивая разрешения, и я порадовалась, что он молчит. Тишина в этой комнате была рабочей, и я не хотела терять ее на разговоры.
Контракт был составлен коротко, как будто писали не брачный договор, а купчую на мельницу. Я перечитала первую страницу, потом вторую, и у меня свело челюсть. «Жена не имеет права без подписи мужа нанимать и увольнять слуг, отчуждать имущество замка и деревень, заключать договоры свыше…» Свыше какой суммы — зависело от года. В год моего замужества сумма была одна. Сейчас, после трех лет и дорогой войны, другая, и я не могла проверить, потому что оригинал лежал в палате. Я дочитала до конца, и последняя строка ударила меня сильнее всех.
«Право на вход в хозяйские покои принадлежит мужу в любое время суток. Жена не вправе запирать покои без письменного согласия мужа, заверенного печатью палаты.»
Я положила ладонь на бумагу и почувствовала, как у меня холодеют пальцы. Три года я запирала дверь на засов, и три года этот засов был пустой жест, не защита, а иллюзия. Муж мог войти ко мне в любую ночь, и ни совет, ни палата, ни даже отец Бронислав не признали бы это нарушением. Я была не женой в собственном доме. Я была вещью с правом готовить.
— Ты нашла что-то, — сказал Радан.
Я перевернула последнюю страницу к нему и показала пальцем.
— Читай.
Он прочитал медленно, один раз, второй. Я смотрела, как его глаза идут по строчке, и ждала, что он скажет хоть слово жалости. Он не сказал.
— Давно составлено, — ответил он глухо. — Еще при старой палате. По нынешним правилам жена имеет право на отдельный покой, если докажет, что муж нарушил супружескую верность.
— Мне нужно доказать.
— Амулет.
— Амулет показывает мне. Палате нужны имена, показания, печати свидетелей. Не камень и не мои слезы.
Он кивнул. Я видела, что он хочет сказать что-то еще, но он этого не сказал, и я почувствовала холод у правого запястья, там, где вчера держала его руку. Этот холод был мне знаком. Так у меня стыли пальцы в первый год осады, когда я решала, кого кормить завтра, а кого нет. Стынут пальцы — значит, я принимаю решение, от которого нельзя отвертеть.
Я взяла чистый лист, обмакнула перо и начала писать прошение в палату. «Я, Марьяна Лорен, временная хранительница замка, прошу о публичном подтверждении моих прав и о разрыве брачной клятвы по причине…» Тут я остановилась. Причина должна быть записана так, чтобы ее поняли без меня. «По причине установленной измены мужа с именами свидетелей, которые будут представлены в суде».
— Ты решила, — сказал Радан.
— Я решила. Без этой бумаги я не могу нанять лекаря для деревни. Без нее я не могу открыть амбар без его подписи. Без нее я сплю в комнате, куда он войдет, когда захочет. Сегодня он захотел ключ от казны. Завтра он захочет войти ко мне.
Я дописала строку и посыпала чернила песком. Радан смотрел на мою руку, и я снова почувствовала эту его манеру — смотреть поверх моих пальцев, как будто считает, сколько раз я поднимала и опускала перо. Мне было неловко от этого взгляда, и я злилась на себя за неловкость.
— Дай мне сургуч, — попросила я. — У меня печать с гербом, ее хватит для внутренней копии.
Он снял с пояса плоскую коробочку, откинул крышку. Внутри лежал кусок красного сургуча и маленькая медная ложка. Я подогрела кончик свечи, капнула сургуч вниз листа и прижала перстнем. На бумаге остался мой герб — скрещенные ключи и плуг. Не его герб. Мой.
— Зачем тебе сургуч сейчас? — спросил Радан. — Ты же не повезешь ее в палату сегодня.
— Это копия. Оригинал поедет со мной в город через седмицу. Копию я вшиваю в переплет хозяйственной книги, чтобы муж не нашел ее среди обычных счетов. Если он обыщет мою спальню, он ее не увидит. Если он обыщет кладовую, не увидит тоже. Эта книга стоит у ключницы, и ключница знает, что я ее просила не отдавать никому.
Я взяла шило и аккуратно проколола корешок книги. Радан протянул мне иглу с тонкой ниткой, не спрашивая зачем. Я вдела лист внутрь переплета, зашила и проверила, что снаружи ничего не торчит. Потом положила книгу на место и провела пальцами по корешку. Гладко. Никто не увидит, если не знает, куда смотреть.
В этот момент снизу раздался голос Велета. Он звал кашевара и требовал подать ужин в большой зал. Потом второй голос, женский, мягкий и с придыханием — голос Лары. Потом шаги, и я услышала, как в кухне открыли бочку с солониной. У меня дернулась щека.
— Он ест, — сказала я тихо. — Он ест из запаса, который я считала по головам.
Радан встал. Я видела, что он хочет уйти в зал и встать между мной и мужем, но я качнула головой.
— Нет. Пусть ест. Запишу расход. Завтра покажу ему, что мой реестр длиннее его аппетита.
Он сел обратно. Я открыла чистую страницу книги и написала: «Ужин в большом зале. Расход: полтора окорока, две меры крупы, кувшин медовухи, хлеб свежий». Потом ниже, другим почерком, потому что эта запись должна была быть другой: «Лист вшит в переплет. Печать скрещенных ключей. Оригинал поедет в палату через седмицу. Подпись: М. Лорен».
Я положила перо и посмотрела на Радана. Он сидел тихо, и я впервые за этот день заметила, что у него опущены плечи. Обычно он держал их ровно, как держат человек, который привык отвечать за тысячу голов. Сейчас плечи были опущены.
— Ты устал, — сказала я.
— Я привык.
— Это не ответ.
Он посмотрел на меня, и я увидела, как у него дрогнуло горло.
—
