мазала его раз в месяц, он не скрипнул, когда я прижала ладонь к железу. Это был ее замок, и она бы почувствовала, что его трогали. Я прижалась ухом к двери. Внутри было тихо, только где-то шуршала бумага.
Я постучала. Два коротких удара, пауза, один длинный — наш с Ирмой условный стук еще с довоенных хлебных выносов.
— Кто? — голос Орта звучал хрипло.
— Госпожа. Открой.
Пауза была долгой. На восьмом ударе сердца щелкнул ключ. Орт стоял за дверью в одной рубахе, без пояса, держа в левой руке зажженную свечу. Правой он прижимал к груди тонкую тетрадь в кожаном переплете. Он был бос, подошвы липкие от кладовенной пыли.
— Что ты здесь делаешь, Орт?
— Считаю, госпожа. Мне приказал господин Велет. Сказал — к утру нужна опись всего, что лежит в кладовой, с моей подписью.
— Моей подписью он не распорядился?
— Нет, госпожа. Только моей.
Я переступила порог. Вдоль стен стояли бочки с солониной, на верхних полках — мешки с крупой, в углу — ящик с морковью и репой. Я постучала по крышке второй и третьей бочки. Звук третьей был глуше.
— Эту бочку открывали сегодня, — сказала я.
— Да, госпожа. Я сам открывал, по приказу господина.
— Зачем?
— Он сказал, что нужно отсыпать окорок для своих людей. Для нового гарнизона.
Я подняла крышку. Внутри лежали окорока в холсте, и я узнала их по метке — синяя нитка, пропущенная через кольцо. Я перебрала их руками. Четвертый окорок, на котором была повязана еще и красная нитка, достала и положила на крышку. Под ним, на самом дне, лежал скомканный кусок холста с чужой меткой: два скрещенных меча и буква «К».
— Это я подобрал, — сказал Орт, не двигаясь. — Показать?
— Положи на бочку.
Он положил тетрадь. Исписана она была его крупным, неловким почерком. Первые три строки — опись, четвертая — пустая, на полях нарисована та же метка: два меча и буква «К».
— Что это за буква, Орт?
— Не знаю, госпожа. Господин сказал, что это метка чужого оружейника. Что господин закупил оружие у соседа, чтобы вооружить своих людей, пока наши мечи ржавеют. И что про это знать никому не надо.
За стеной кладовой, в кухне, глухо звякнула кочерга. Кто-то подкидывал угли в печь. Я взяла тетрадь, прижала к себе и посмотрела Орту в глаза.
— Слушай меня. Сейчас ты пойдешь к Ирме. Отдашь ей ключ от кладовой. Скажешь, что я приказала тебе уйти спать. Все, что видел здесь, — забудь. Если господин завтра спросит про опись, скажешь, что не успел дописать: свеча упала, залила чернила. И спать ты будешь в людской, а не у конюшни. Понял?
— Понял, госпожа.
— Завтра, когда поверенный принесет тебе перо и бумагу, ты возьмешь перо и бумагу, но писать не будешь. Скажешь, что у тебя рука болит от холода. Пусть пишет сам.
— А если прикажет?
— Ты не писарь. Ты — солдат. Солдаты не пишут описи. Они их подписывают, когда им прикажут, и только подписи их имеют вес. Этому тебя учил его отец.
— Учил, госпожа.
Орт вышел, шаги затихли в коридоре. Я села на низкую бочку, положила тетрадь на колени и поднесла свечу. На обложке, в правом нижнем углу, выдавлена крохотная круглая печать — знак палаты Вельска. Тетрадь была заготовлена заранее, не здесь, и привезена с мужем. Я открыла первую страницу. Под описью «окорока копченые, солонина» стояла вписанная заранее строка: «мечи от оружейника Круша Вельского, двадцать штук». Двадцать штук — ровно на новый гарнизон, который Велет собирал из людей Вилея и Орта. Двадцать штук, закупленных у соседа, чьи воины этой зимой стояли под нашими стенами.
Шаги на лестнице были тихие, но я узнала их: Ирма ходила так, чтобы не мешать чужому сну. Она остановилась в дверях, в платке на плечах, и посмотрела на тетрадь.
— От Орта?
— От мужа. Тетрадь привезена с ним. Записи вписаны до того, как Орт сюда вошел. Метка оружейника — под окороком, а не на полке с оружием. Он подложил ее туда, чтобы Орт нашел и подписал опись, в которой уже стоят двадцать мечей от Круша.
Ирма переступила порог, закрыла дверь, села рядом на бочку. Плечом к плечу. От нее пахло луком и сонной травой.
— Это подлог, госпожа.
— Это подлог, Ирма. И у меня теперь есть его рука в тетради. Давай отнесем тетрадь в хозяйственную и вложим в переплет хозяйственной книги, под последний счет за соль. А утром ты сходишь к отцу Брониславу. Не в часовню, а к нему домой. Скажешь, что мне нужно записать подлог в брачный реестр ночью, потому что днем часовня будет на виду. Заплачу ему за ночную запись, сколько он попросит.
Ирма встала, забрала тетрадь, сунула за пазуху под платок. Я задула свечу. В темноте кладовой был слышен стук наших сердец и далекое звяканье кубков из зала. Муж пил за возвращение. Завтра он узнает, что возвращаться было некуда.
Я вышла последней, Ирма тут же заперла дверь своим ключом. Тетрадь грела ей бок под платком, она придерживала ее локтем, чтобы не выронить на лестнице. Мы шли молча, я считала ступени. На седьмой внизу хлопнула дверь, и по коридору потянуло вином и чужими духами. Лара Вельская поливала себя так, что от нее тошнило на расстоянии в три шага.
— Ирма, — сказала я шепотом, — в хозяйственную иди одна. Я задержусь.
— Госпожа.
— Если Радан спросит, скажи, что я у себя.
Ирма кивнула и свернула к боковой лестнице. Я пошла прямо, навстречу запаху. У поворота остановилась и прислонилась к стене.
Из бокового коридора вышел Радан Крей и при виде меня тоже остановился. На нем была та же мокрая куртка, что и утром, только теперь подсохшая и сидевшая коробом. Правая рука висела вдоль тела, он придерживал ее левой, словно она ему чужая.
— Ты не спишь, — сказала я.
— Не сплю. Голос был ровный, но я слышала, как он сглатывает между словами.
— Что с рукой?
— Ничего.
— Не ври мне, Радан. Я видела синеву на костяшках утром. Зоська перевязала тебя, я сама держала твое запястье. Теперь ты ею не владеешь. Это из-за него?
Он промолчал. Я сделала шаг к нему и положила ладонь на его правую
