— На закваске осталась?
— Осталась, госпожа. На два больших коврига хватит.
— Меси. Сейчас. Я буду сама.
Он полез за мукой, не спрашивая. Я сняла фартук с гвоздя, повязала низко, на бедра, закатала рукава. Руки были в чернилах и мелких царапинах. Я вымыла их в бадье, вытерла о полотенце, достала из-за пазухи амулет и положила на край стола. Камень был теплее моей шеи и негромко гудел, как будто внутри что-то клокотало.
Я нажала пальцем на гладкую поверхность. Перед глазами мелькнуло: чужая спальня, низкий потолок, слишком много ткани. Мужская спина — широкие плечи, знакомый шрам на правой лопатке — и женская рука с моим кольцом на безымянном пальце. Кольцо тонкое, серебряное, подаренное свекровью в первый год замужества, я никогда его не снимала. Женщина его тоже не снимала. Она сняла его первой, потому что Велет потянул ее за руку, и обручальное кольцо легло на край блюда, как мелкая разменная монета. Образ перекрыло темной рябью, и камень остыл.
Я убрала амулет обратно за пазуху. Сердце колотилось в горле, но руки оставались спокойными. Я подошла к квашне с опарой и начала месить. Тесто было тяжелым, упругим, не хотело поддаваться; я вдавливала в него кулаки, пока пальцы не начали гореть. Никто не мог мне в этом помешать, и я не должна была никому улыбаться.
— Госпожа, — кашевар кашлянул, — можно спросить?
— Спрашивай.
— Завтра к обеду гарнизону нужен хлеб. Тридцать два рта. Я слышал, новый хозяин приказал выдать по чарке вина каждому.
— Вина у нас три бочки. На чарку — тридцать две чарки. Справимся.
Лукьян помолчал, потом подвинул ко мне миску с крупой.
— Это не для теста. Это от младшей кухарки. Утром приходила сенная с заднего двора. Говорит, что видели у шатра лорда Велета в походе чужих женщин. Больше дюжины.
Я не подняла головы. Руки продолжали мять тесто, я считала удары сердца, чтобы голос прозвучал ровно.
— Двенадцать имен или двенадцать лиц?
— Имен кашевар не знает. Лиц — тоже. Но сенная говорит, были при лорде не по одному разу. Некоторые приходили дважды, одна — трижды. И при ней была девочка лет пяти, похожая на лорда.
Тесто под моими руками медленно расплывалось, и я смотрела на него, как на чужое.
— Девочка, — повторила я.
— Сенная говорит, при лорде была девочка. Смуглая, с кудрями, в серебряном платье. Слышала, как лорд назвал ее по имени. Титьана.
В кухне стало тихо. Только тесто поскрипывало под пальцами и где-то наверху, в зале, глухо звякнул кубок. Я стерла руки чистой тряпицей до сухого.
— Лукьян. Завтра утром пойдешь к сенной. Не к одной — к каждой, кто была у шатра. Возьмешь с собой Ирму Тихо, чтобы записывала. Имена, лица, сколько раз, с детьми или без. И кто из стражников стоял на воротах, когда их впускали.
— Понял, госпожа.
— И пусть Тихо запишет отдельно про девочку. Кто она, чья, откуда. И если эта Титьана действительно похожа на лорда, мне нужно знать, насколько похожа.
Лукьян кивнул и снова полез за мукой. Я закрыла квашню полотном, вымыла руки в бадье, вытерла насухо. На столе лежал тонкий нож для хлеба; я машинально взяла его, повертела в пальцах, положила обратно. Тесто подходило, мука отмерена, дрова в печи лежали ровно. У меня было двенадцать — или больше — чужих женщин, чужая девочка в серебряном платье и обручальное кольцо на чужом блюде.
Я подошла к двери в чулан ключницы и заперла ее на свой ключ. Потом подошла к двери в зал, прислушалась. Там все еще пили. Я открыла дверь ровно настолько, чтобы войти, и шагнула через порог. Велет поднял голову от бокала, увидел меня и улыбнулся — домашней улыбкой человека, который вернулся.
— Жена, — сказал он. — Иди к нам.
— Я пришла за полотенцами. В кухне кончились.
Он кивнул, я прошла к буфету, достала два чистых полотенца, перекинула через плечо. На обратном пути остановилась напротив Лары и посмотрела ей в глаза. Она отвела взгляд первой. Я развернулась и вышла.
В кухне положила полотенца на лавку, сняла фартук, повесила на гвоздь. Ирма Тихо ждала меня в дверях с тетрадью в руках.
— Завтра к утру у меня будет список. Все имена, которые кашевар соберет, — в эту тетрадь. Каждое имя — отдельной строкой. И отдельной строкой — про девочку.
— Поняла, госпожа.
— Если кто-то из этих женщин еще в замке — в прачечной, на скотном дворе, при кухне, где угодно, — мне нужно знать, кто она и зачем приехала с мужем. И если кто-то из стражников, которых муж привел с собой, стоял у ворот в ту ночь, когда привезли ребенка, — мне нужно его имя.
Ирма кивнула, не записывая, — значит, запомнила. Я задула свечу у двери и вышла из кухни. Мне нужно было спать. Не с мужем, а в своей комнате, за своей щеколдой. Я шла по темному коридору и знала, что Лара Вельская смотрит мне вслед из-за полуоткрытой двери зала. Пусть смотрит. Завтра у меня будет список, а у нее — мое молчание.
Коридор пах холодной золой. Я прошла мимо зала, где все еще звякали кубки, и свернула к лестнице, ведущей в хозяйские покои. На ступеньке сидела Ленка-подкидыш, подоткнув под себя соломенную рогожку, и грела руки о глиняную плошку с угольями.
— Госпожа, — шепнула она, не поднимая головы. — Дядька Вилей опять на конюшне у чужих лошадей. Считает их. А второй, Орт, при лампе в кладовой. Заперся изнутри.
Я остановилась. Одной ногой я уже была на ступеньке.
— Давно заперся?
— С тех пор, как господин отпустил поверенного. Я слышала, как щелкнул замок.
Три четверти часа. Столько нужно, чтобы переписать реестр кладовой и понять, что в ней лежит. Я присела рядом с Ленкой, понизила голос.
— Беги к Ирме. Скажи, чтобы шла ко мне в хозяйственную, а не в мои покои. Возьми свечу, но не зажигай, пока не выйдете из кухни на галерею. И глянь по дороге, горит ли свет у кладовой.
Ленка сунула плошку в нишу и растворилась в темноте. Я слышала, как босые пятки прошлепали по каменному полу, потом затихли. Я выпрямилась и пошла не наверх, а вниз, к черной двери под лестницей.
Замок в кладовой был смазан по правилам Ирмы: она
