черного хода, прижимая к груди мой фартук, и я велела ей идти спать. Она послушалась, но ушла не сразу: задержала дыхание, прислушалась к коридору и сказала, что генерал Радан сидит на лавке у двери в зал и ни с кем не разговаривает. Я кивнула. Это было его место, и я не собиралась отнимать его.
Сундук Лары стоял в угловой спальне, которую ей отвели под гостевую. Замок был простой, ключ от комнаты висел на гвоздике у двери, и я сняла его без шума. Внутри пахло чужими духами, сладкими, тяжелыми, от которых у меня всегда начинало сосать под ложечкой. Я открыла нижний ящик, откинула белье — шелковое, тонкое, явно не из обоза — и под ним лежал гребень. Серебро потемнело от пота, жемчуг был крупный, морской, с розовым отливом, какой в наших краях не водится. На внутренней стороне, где большой палец, — мелкая царапина. Я знала эту царапину. Я сама поцарапала гребень, когда чистила его перед свадьбой. Это был мой гребень.
Я села на край чужой кровати и подержала его в руках. Мне было не больно. Мне было холодно и ясно. Гребень был обещанием, и обещание это дали не мне. Я завернула его в чистую тряпицу из ящика, положила в карман и заперла сундук. Ключ вернула на гвоздик.
В коридоре было тихо. Свечи догорали, и я услышала, как в зале муж повышает голос. Потом голос Радана, ровный, тихий, и муж замолчал. Я прошла мимо двери в зал, не заглядывая. Радан сидел на лавке у стены, руки на коленях, левая ладонь лежала открыто, правая висела вдоль тела. Он поднял на меня глаза, и я увидела в них то, что он обычно прятал: усталость и короткую вспышку чего-то, похожего на злость, но не на меня.
Я остановилась.
— Генерал.
— Госпожа.
— Он пьет?
— Пьет. Но не до конца. Казначей считает серебро.
Я кивнула. Это было хорошо. Пусть считает. Пусть видит, что его серебро не его.
— У тебя рука, — сказала я, глядя на его правую ладонь. Он не прятал ее, и я видела, как кожа от запястья до пальцев потемнела, как синяк, который не пройдет. Я знала эту цену. В ставке платят телом за правду, которую утаили.
— Я держу, — ответил он. — Пока держу.
Я достала из кармана тряпицу с гребнем и развернула. Серебро блеснуло в неверном свете, жемчуг качнулся.
— Это мой гребень, — сказала я. — Я поцарапала его сама, когда чистила перед свадьбой. Лара прятала его в своем сундуке, под бельем. Я забрала.
Радан не двинулся, не отвел глаз. Он смотрел на гребень, потом на меня, и я видела, как что-то в нем сжалось, как сжимается кулак, который не хочет бить.
— Это обещание, — сказал он тихо.
— Да, — ответила я. — Обещание. Не мне.
Я завернула гребень обратно. Мне нужно было решить, что с ним делать. Продать — значит признать, что он чего-то стоит. Выбросить — значит сделать вид, что не больно. Оставить — значит дать ему место в моем доме, а я не хотела давать ему место.
Я пошла к себе в хозяйственную, положила гребень на стол и села. Свеча оплыла, фитиль зашипел, и я услышала, как в коридоре затихают шаги. Лара вернулась в свою комнату, потом снова вышла, потом вернулась. Я не двигалась. Я ждала.
Через час она пришла сама. Без стука, как муж, но тише, мягче, как входит кошка, которая знает, что ее не любят. Я не подняла головы.
— Госпожа, — сказала она. Голос был мягкий, с придыханием, как всегда. — Я искала свою вещь.
— Ты нашла, — ответила я, не глядя. — Она у меня.
Лара вошла, села на лавку напротив. От нее пахло теми же духами, и я поняла, что она не снимала их три дня, даже ночью. Я подняла глаза. Лицо у нее было бледное, и я впервые увидела на нем настоящую тень — не ту, которую она рисовала, а ту, которая жила под кожей.
— Зачем ты взяла мой гребень? — спросила она.
— Он не твой, — ответила я. — Он мой.
Она поджала губы.
— Мне его дали.
— Кто?
— Велет.
Я молчала. Я ждала. Лара не выдержала первой.
— Зачем ему давать тебе гребень другой женщины? — спросила она, и голос у нее дрогнул. — Зачем мне его хранить?
Я развернула тряпицу. Серебро и жемчуг легли на стол между нами.
— Это мой гребень, — повторила я. — Я сама его чистила и сама поцарапала. Если это обещание другой женщине, то почему он мой? Если это подарок тебе, то почему царапина моя?
Лара смотрела на гребень, и я видела, как она складывает в уме то, что я только что сказала. Она была умна, хитра, но сейчас она видела то, что не хотела видеть: гребень был не ей. Он был никому. Он был обещанием, которое муж бросал в сундук, когда не хотел держать в руках.
— Он сказал, что это для меня, — прошептала Лара.
— А спрятал в твоем сундуке под бельем, чтобы жена не нашла, — ответила я. — Если бы это было для тебя, он бы подарил при всех. Он бы надел тебе на голову и назвал по имени. Он не назвал.
Лара закрыла лицо руками. Я не встала, не утешила, не подала воды. Я сидела и ждала. Через минуту она убрала руки, и я увидела, что глаза у нее сухие. Она плакала не от боли, а от злости, и злость эта была не на меня.
— Он меня обменял, — сказала она тихо.
— Да, — ответила я.
Она встала, подошла к столу, взяла гребень и подержала его в руках. Потом положила обратно.
— Не надо, — сказала я. — Возьми. Я не хочу его видеть в своем доме.
Лара посмотрела на меня, и я увидела в ее глазах то, что не ожидала увидеть: благодарность. Не за гребень, а за то, что я сказала правду, не смягчая. Она взяла гребень, завернула в свою тряпицу и вышла. Я слышала, как ее шаги затихли в коридоре, потом хлопнула дверь черного хода.
Я осталась одна. Свеча догорала, фитиль тлел красным углем. Я встала, задула свечу и пошла в кухню. Там
