чужом походном шатре. Я положила гребень на книгу, рядом с сургучной каплей.
— Это не Ларино, — сказала я.
— Нет, — ответила Ирма. — Это не Ларино.
— Кому она везла?
— Вилей сказал, что Ленка несла его к ребенку. К девочке, которую привозил муж. Смуглая, лет пяти, в серебряном платье.
Тишьана. Имя всплыло у меня в голове раньше, чем я успела вспомнить, откуда оно пришло. Амулет под рубашкой загудел тихо, ровно, как кот, который узнает знакомый запах. Я накрыла его ладонью. Не время смотреть, что он покажет. Не в присутствии Ирмы.
— Ирма, — сказала я. — Отнеси гребень ко мне в покои. В шкатулку с нитками, под замок. Завтра утром я сама решу, что с ним делать.
Она кивнула, забрала гребень и ушла так же тихо, как вошла. Я слышала, как ее шаги стихли за поворотом. Потом я осталась одна, и в комнате стало слишком тихо, и из-за стены снова донеслось тихое «кап», как будто с его плаща упала последняя капля. Я села за стол, открыла книгу на чистой странице и вывела: «Гребень серебряный с морским жемчугом, один, из сундука Лары Вельской. Побережье. Жасмин. Доставить в покои, под замок». Подчеркнула. Под подчеркиванием дописала: «Ребенок — Тишьана». Подчеркнула еще раз.
Амулет гудел ровно, терпеливо, как человек, который ждал, пока я закончу писать. Я положила перо. Подняла рубашку, нажала пальцем на камень.
Видение было коротким. Я увидела руку — маленькую, детскую, смуглую. На запястье — тонкая нитка жемчуга, такая же, как на гребне. Рука держала этот гребень, и гребень ей был велик. За рукой стояла женщина, и от нее пахло жасмином, и женщина улыбалась, и улыбка была не невесты и не служанки, а матери, которая знает, что ребенок принадлежит ей по крови.
Потом видение погасло. Амулет остыл у меня под пальцами. Я посмотрела на запись в книге, на слово «Титьяна», подчеркнутое дважды. Потом посмотрела на пустой угол, где лежал гребень.
У меня в замке стоял человек, который три года привозил к своему шатру чужих женщин. Одна из них родила ему дочь, смуглую, в серебряном платье. Лара везла этой дочери гребень в подарок. И этот человек сейчас спускался по лестнице в зал, целовал мне руку и называл женой.
Я взяла перо. На отдельном листе, мелким почерком, вывела все, что амулет показал мне в первый раз: чужая спальня, мужская спина со шрамом, женская рука с обручальным кольцом свекрови, кольцо снято на блюдо по его приказу. Под этим — сегодняшнее: рука ребенка, нитка жемчуга, гребень велик, женщина пахнет жасмином, улыбается как мать. Внизу подписала: «Марьяна Лорен, временная хранительница, свидетельство». Положила лист в книгу под сургуч. Теперь у меня было два листа, оба под печатью, оба спрятаны там, где муж не ищет.
Я закрыла книгу, прижала к груди и долго сидела так, слушая тишину. За стеной кто-то встал с лавки. Скрипнуло дерево, потом раздались медленные шаги, тяжелые, как у человека, который промок до костей и не жалуется. Шаги прошли мимо моей двери, не остановились, и стихли в конце коридора.
Я спустилась в кухню, не дожидаясь рассвета. Не потому что хотела есть, а потому что в кухне у меня всегда есть работа и никто не спрашивает, почему я не сплю. Тарас младший кашевар уже сидел у печи, подбрасывал тонкие поленья, и огонь горел ровно, без хлопков, как у людей, которые привыкли вставать до петухов.
— Хлеб на гарнизон, — сказала я. — Три меры, с солью отдельно. И поставь закваску на утро, мука у нас кончается, но послезавтра подвезут.
Он кивнул, не поднимая глаз. Руки у него были в муке с вечера, и он так и не вытер их, потому что мыть руки посреди ночной смены — дурная примета. Я села на лавку рядом с дежурным ножом и стала чистить репу. Под нож тихо постукивала доска, и этот стук был единственным звуком, который я могла вынести.
Снизу, из подпола, потянуло холодком и сыростью. Там, под третьим камнем от стены, лежал второй ключ от нижней казны, медный, с насечкой в виде драконьей лапы. Я знала это потому, что три года назад Ирма спрятала его туда сама, на случай если муж вернется и захочет открыть казну без меня. Я тогда не спросила зачем. Сейчас, нож в руке, репа под локтем, я впервые подумала: а ведь я могла бы тихо открыть казну и спасти мужа от Круша. Один поход в подпол, один оборот ключа, и Велет Лорен не стоял бы сейчас под дождем, ожидая, пока его жена перестанет быть женой.
Я отложила нож. Репа осталась лежать недочищенной, срез уже потемнел.
— Тарас, — сказала я. — Спустись в подпол. Третий камень от стены, под ним ключ. Принеси его мне, только осторожно, не звякай.
Он посмотрел на меня так, как смотрит человек, который понимает больше, чем ему положено по возрасту.
— Хозяйка, — сказал он, — а если спросят, кто брал?
— Скажешь, что брала я, по делу, и что ключ вернется в часовню до рассвета. Свяжешься с Ирмой, она примет. И отца Бронислава подними, пусть запишет время и подпись.
Он ушел, и я осталась одна у печи. Огонь трещал, и в этом треске мне слышалось все то, что я себе запрещала слышать: что у моего мужа есть дочь, которую он мне не покажет; что у моего мужа есть долг, который он хочет повесить на меня; что у моего мужа есть голос, которым он говорит «жена» как титул, а не как имя.
Тарас вернулся, положил ключ мне на ладонь. Медь была холодная, тяжелая, с острым краем насечки. Драконья лапа сжимала кольцо, и кольцо это подходило к замку, который я не имела права открывать в одиночку.
Я сжала ключ в кулаке. Потом разжала. Потом снова сжала. Если я сейчас пойду в подвал и открою казну, я спасу Велета Лорена от позора, которым он себя обвешал. Я заплачу его долг из своих денег, потому что у меня есть право хранительницы тратить мелкое, но крупное я могу только с его печатью. Значит, мне придется сначала попросить у него печать, а потом открыть казну, а потом отдать серебро Крушу, а потом жить с тем, что мой муж знает, что я его спасла, и считал это моей обязанностью, и никогда не отдал бы
