Радан подъезжает, останавливается рядом. Я впервые за два часа поворачиваюсь к нему лицом.
— Слушай меня. Я иду к этой женщине одна. Ты стоишь здесь, у колодца, и не двигаешься. Если через час я не вернусь, ты едешь обратно в замок и отдаешь копию реестра отцу Брониславу. Не мне, не Велету, ему. Понял?
— Я пойду с тобой.
— Нет. Женщина не скажет ни слова при мужчине. Особенно при мужчине с мечом.
— Тогда я пойду без меча.
— Ты без меча не умеешь.
Он молчит. Потом кивает, коротко и тяжело.
— Час.
— Час.
Я слезаю с лошади, поправляю сумку, проверяю, легко ли достать гребень из холста. Синяя дверь в конце улицы, у воды. Я иду к ней.
Дверь у Ивоны синяя, выцветшая, с медной щеколдой, которую кто-то подпирал деревянным клином, чтобы не скрипело. Я стучу костяшкой по косяку, негромко, как стучат к своим.
— Кто?
— Лорен. По делу о ребенке.
Тишина. Потом щеколда щелкает, дверь открывается на ширину ладони. В щели женское лицо, круглое, помятое, с темными кругами под глазами. Ей лет тридцать пять, может меньше. Она смотрит на мою шубу, на руки, на сумку, и я вижу, как у нее сжимаются пальцы на косяке.
— Уезжайте, госпожа. Я ничего не знаю.
— Я не госпожа. Я три года держала замок одна. Мне не нужен лорд, мне нужна правда о девочке в серебряном платье.
Она молчит. Я достаю из сумки гребень, не разворачивая холста, кладу на нижнюю ступеньку крыльца, отступаю на шаг.
— Это от Лары Вельской. Для ребенка. Возьми или не возьми, я уйду. Но если возьмешь, я войду, и ты мне расскажешь, сколько раз он привозил ребенка и кто из стражников стоял у ворот.
Она смотрит на сверток. У нее трясутся руки.
Она наклоняется, берет сверток, разворачивает. Серебро тускло блестит в утреннем свете.
— Войдите.
Я вхожу. В сенях тесно, пахнет квасом, на гвозде висит детская куртка, маленькая, стянутая потертой тесьмой. В горнице стол, лавка, печь, на лавке кукла тряпичная, без лица. Я сажусь напротив печи, оставляю руки на коленях.
— Расскажи сначала про ребенка.
— Пять лет, — говорит Ивона, и голос у нее ломается. — Смуглая. Глаза отцовские. Он привозил ее трижды, каждый раз на одну ночь, увозил обратно в шатер к матери. Мать у нее Тирса, младшая сестра лорда по матери, он ее прятал в обозе.
— Где сейчас Тирса?
— Не знаю. После третьего раза он велел стражнику Вилею отвезти их в Вельск. Вилей жив, он при заставе Серого Брода, через два дома от меня.
Я записываю. Она диктует имена стражников у ворот шатра в те ночи: Вилей, Орт, еще один, Круш, по прозвищу Косой. Я записываю имена, которые можно положить на стол палаты, и от которых муж не отмоется никогда.
— Он знал, что ребенок его?
— Знал. Девочка похожа на него как две капли. Он ей привозил леденцы и держал на коленях. Он плакал, когда уезжал.
— А вы?
— Я была при ребенке. Он меня нанял за серебро, чтобы я носила ее от шатра до повозки. Я думала, это его законная дочь, которую прячут от вас. А потом увидела кольцо.
— Какое кольцо?
— Обручальное. Свекрови вашей, госпожа, с большим камнем. Он снял его с пальца Тирсы и положил на блюдо у постели, когда они были вместе. Он сказал: «Это кольцо не для чужих». И Тирса смеялась.
Я закрываю глаза на секунду. Открываю. Руки у меня ровные, бумага не дрожит.
— Я увезу у тебя ребенка, если хочешь. И тебя увезу, в замок, под мою печать, пока палата не разберется. Тебе нечего бояться, кроме него.
— Увезите. Я устала молчать.
Я встаю, кладу на стол две монеты, свои, не гарнизонные.
— Собирай ребенка. Через час я вернусь с лошадью. Не открывай никому, кроме меня.
Она кивает. Я выхожу, и дверь за мной закрывается с тем же деревянным клином. На крыльце стою секунду, дышу. Потом иду обратно через площадь, к колодцу, и вижу Радана. Он сидит в седле, бледный, правая рука висит вдоль тела, синяя до кости. Я понимаю, что он молчал все эти два часа, пока я была за синей дверью, и за это молчание заплатил крылом.
Дорога обратно к замку занимает у нас почти час. Я веду лошадь ровно, не оглядываясь, и думаю о том, что у меня в котомке лежит гребень, который я не отдала Ивоне, потому что он мне нужен в палате как доказательство, что Лара передала серебро для чужого ребенка моего мужа.
Радан держится в полушаге позади, и я слышу стук его правой руки о луку седла, потому что она висит плетью и он не может ею править. Пока я стояла за синей дверью, он молчал, чтобы я могла работать, и заплатил за мое молчание своей рукой.
У Серого Брода мы останавливаемся напиться. Я слезаю, он тоже, и я вижу, как он придерживает повод левой рукой, а правую прижимает к груди.
— Дай посмотрю.
Он отступает на полшага, но я беру его руку через ткань рубашки, разворачиваю ладонью вверх. Кожа холодная, как камень, под ней что-то темное, будто чернила в жилах.
— Больно?
— Терпимо.
Врет. Амулет у меня под рубашкой гудит чуть теплом, но не показывает образа, потому что он не связан со мной брачной клятвой, он связан кровью. Я убираю его руку.
До замка доезжаем молча. У ворот стоит Ирма, она смотрит на нас, потом на гребень, который я достаю из котомки и передаю ей. Она молча убирает его в карман передника.
— Отец Бронислав записан?
— Записан. Плату взял, два медяка, расписку дал.
— Теперь слушай. К вечеру в замок приедут Ивона с ребенком. Их надо поселить в северной башне, рядом с Ленкой, чтобы девочки не пугались. Кормить из моего котла, а не из общего. Если Велет спросит, кто приехал, скажи, что дальняя родственница по овцу. Поняла?
Ирма кивает. Радан стоит рядом, молчит, и я вижу, что он хочет что-то сказать, но я не даю ему рта раскрыть.
— Ты сейчас идешь к себе. Ложишься. Спишь. Правая рука пусть лежит на теплой шерсти. Вечером придешь ко мне в хозяйственную, я посмотрю, что можно сделать. Не спорь.
Он смотрит на меня, и
