к шатру в серебряном платье.
— Что еще сказал генерал?
— Сказал, что в полдень будет ждать в зале. Сказал, что не ляжет, пока вы не вернетесь из города.
— Он мне это уже говорил.
Дарен мнется. У него на щеке свежая ссадина, гонец возвращался не по дороге, а через Серый Брод, где Вилей мог перехватить его первым.
— Мне идти?
— Сядь. Сначала поешь.
Я отрезаю ему краюху от вчерашнего хлеба, кладу на стол кусок сыра, наливаю в миску теплого отвару.
— Ты знаешь, что гребень с жемчугом привезла Лара?
Он кивает.
— Для кого?
— Для ребенка. Мать зовут Ивона, она из Серого Брода, у нее дом на берегу, лорд платит ей за молчание.
— Сколько?
— Сорок монет в месяц, хозяйка. И отдельная повозка для ребенка.
Сорок монет — это месяц довольствия гарнизона. Это корм для двадцати лошадей. Это жалованье Целительницы Зоськи за полгода. Я кладу нож на стол, потому что пальцы начинают дрожать.
— Кто тебе это сказал?
— Вилей пьяный. Я подслушал под его окном.
— Иди спать в людскую. И не говори генералу, что ты мне рассказал про Ивону.
Он открывает рот, чтобы возразить, и закрывает его. Он молодой, но уже понимает, когда хозяйка замка не хочет, чтобы мужчина знал больше нее.
До рассвета три часа, лошадь в конюшне, повозка наготове, в поясной сумке двадцать монет из хозяйственной кассы и копия реестра залога. В городе меня ждут нотарий и одна из женщин, которую амулет уже показал.
Я беру амулет, нажимаю пальцем на камень. Тепло идет по запястью, но картинка не появляется, камень помнит только ложь, а не мою ярость. Я сворачиваю пергамент с копией реестра в трубку, прячу его в переплет хозяйственной книги поверх тетради Орта. Теперь у меня в одной обложке спрятаны залог луга, двадцать чужих мечей и чужой ребенок, которого муж покупает на деньги моего замка.
Когда я выхожу в коридор, в зале горит свеча. Лара Вельская сидит у камина одна, в моем кресле, в моем платке. Я прохожу мимо, и от нее пахнет теми же сладкими духами, что от письма мужа.
— Куда вы, сестра?
— В город.
— Одна?
— Одна.
Я выхожу во двор, где пахнет мокрой землей и навозом, и понимаю, что у меня за спиной в замке остаются муж, сестра мужа, гарнизон, который он привел, и генерал, который не ляжет, пока я не вернусь. У меня в поясной сумке двадцать монет, копия залога и амулет, который больше не гудит, потому что я больше не жду от мужа правды.
Я еду одна.
Дорога от ворот до поворота у Серого Камня занимает у меня столько времени, сколько нужно, чтобы дважды прочитать собственные мысли. Лошадь подо мной старая, каурая, привычная к мешкам с зерном, идет ровно и не фыркает на лужи. Сумка с монетами бьет по бедру, копия реестра залога спрятана под нижней рубахой на груди, прижата к ребрам полоской холста.
Ветер с кряжа несет запах хвои и железа. Я вспоминаю, что у Радана правая рука холодела от кости, и стараюсь не вспоминать, как он обвел мою скулу левой ладонью. Я злюсь на себя за то, что помню это, и тут же злюсь сильнее, потому что злиться из-за чужой руки глупо, когда у меня в сумке двадцать монет и чужой ребенок, купленный на деньги моего замка.
На развилке у Серого Камня меня нагоняет стук копыт. Я узнаю лошадь по звуку, тяжелую, кавалерийскую, с подковой, которую плохо подковали на заднюю левую. Радан выезжает на дорогу справа, чуть позади, держится так, чтобы не обгонять меня и не навязывать разговор. Он в походном плаще, подбитом мехом, правую руку держит в петле повода, а левую прижал к груди. На запястье, где вчера остался мой розовый след, синева усугубилась.
— Я сказал, что еду одна.
— Ты едешь одна. Я еду в город по своему делу.
— По какому?
— У меня в Сером Броде лежит жалованье за два месяца, которое я не могу получить без подписи коменданта.
Это вранье, и мы оба это понимаем. У него жалованье лежит в ставке, и комендант Серого Брода ему не указ. Но мне сейчас нужнее, чтобы рядом был человек с мечом, чем чтобы он держал дистанцию.
— Тогда держись позади. И не подъезжай, пока не свистну.
Он молча отстает на два корпуса лошади.
До Серого Брода полтора часа хода. Дорога идет через лог, мимо старой мельницы, мимо пруда, где по осени косят камыш для крыш. Я сворачиваю к пруду, слезаю с лошади, веду ее к воде. Радан останавливается на дороге, не слезает, смотрит прямо перед собой.
Лошадь пьет долго, жадно. Я стою рядом, перебираю пальцами повод. Нотарий в Сером Броде человек маленький, пьющий, и за двадцать монет он подпишет что угодно, а за сорок — что угодно дважды. Мне нужно от него не подписание, а протокол. Нотариальный протокол допроса свидетельницы Ивоны имеет силу только в том случае, если свидетельница сама пришла к нему и подтвердила имя. Я везу ей в подарок серебряный гребень, который Лара привезла для ребенка. Гребень в поясной сумке, завернут в холст. Если Ивона возьмет гребень из рук жены лорда, она поймет, что о ней знают, и решится говорить. Если не возьмет — у меня останется копия реестра и тетрадь Орта, и этого хватит на первую подачу в палату.
Я сажусь обратно в седло, трогаю с места. Радан трогает одновременно и снова держится позади.
На подъезде к Серому Броду, у моста, нас встречает застава. Два стражника в серых плащах с гербом Серого Брода — вытянутая рука с весами. Один из них, постарше, со шрамом через бровь, поднимает ладонь.
— Кто такие, зачем в город?
— Марьяна Лорен, замок Лорен, по доверенности мужа к нотариусу. Со мной свидетель из ставки.
— Доверенность.
Я достаю из-за пазухи сложенный лист. Это не доверенность, это копия реестра залога, но печать палаты Вельска на ней стоит, и стражнику этого достаточно. Он смотрит на печать, кивает, возвращает лист.
— Проезжайте.
Мы въезжаем в город. Улицы узкие, мощеные крупным камнем, по сторонам дома с нависающими вторыми этажами. Пахнет пивом, дымом, навозом, печным хлебом. Дом Ивоны на берегу, у самой воды, с синей дверью и резным наличником.
Я останавливаюсь у колодца на площади.
