мне за это ни одной монеты.
Я положила ключ на стол, на чистую тряпицу, и прижала ладонью.
— Тарас, — сказала я. — Отнеси ключ в часовню. Отцу Брониславу и Ирме. Под протокол. Скажи, что ключ от нижней казны, сдаю добровольно, прошу зафиксировать в книге храма время и подпись. И пусть Ирма спрячет его под платок, до утра, до передачи в палату.
Он взял ключ двумя пальцами, как брал уголек из печи, и ушел. Я слышала, как скрипнула дверь черного хода, как стукнула его подошва о каменный порог, как хлопнула наружная створка. Потом стало тихо, только печь дышала жаром и потрескивала.
Я подняла недочищенную репу, положила на доску и ровно дорезала. Кровь из пореза на пальце я слизнула сразу, не задумываясь, и солоноватый вкус крови смешался с горечью репы. Это был правильный вкус для утра, в которое я впервые за шесть лет отказалась спасать своего мужа тихо.
Вернулся Радан. Он вошел без стука, потому что дверь кухни никогда не запиралась изнутри, и встал у порога, не проходя дальше. Правая рука висела вдоль тела, синева доходила до середины предплечья, и он не пытался ее спрятать.
— Слышал, — сказал он. — Не спал.
— Я знаю, что не спал, — ответила я. — У тебя под глазами серо, как у тех, кто стоит на стене всю ночь.
Он сделал шаг внутрь, только один, и остановился.
— Если бы ты открыла казну, — сказал он, и голос у него был рваный, как у человека, который подбирает слова не головой, а горлом, — он бы не сказал спасибо. Он бы сказал, что так и должно быть.
— Поэтому я и не открыла, — сказала я.
Он кивнул и сел на лавку напротив, туда, где всегда садится Тарас. Между нами был стол, на столе лежала тряпица, на тряпице уже не было ключа, и на месте ключа остался только медный отпечаток, который я не стала вытирать. Пусть лежит. Пусть напоминает мне, что я имела право и отказалась от него.
Он не постучал. Не попросился войти. Не напомнил, что сидит под дождем из-за меня.
Я встала, отперла щеколду и выглянула в коридор. Пусто. Только на полу у лавки осталась маленькая лужа, и в луже отражался один-единственный факел, который он забыл погасить. Я закрыла дверь, вернулась к столу, открыла книгу на странице с фуражом и дописала внизу, третьей строкой: «Один факел, у амбара, не возвращен». Подчеркнула.
Завтра я поеду в город одна. Возьму с собой книгу, перстень и тот факт, что у моего мужа есть дочь, которую он мне никогда не покажет. Этого хватит, чтобы палата впервые за сто лет услышала женское имя без мужского эха в конце.
Глава 8 Ночь в одной комнате
Глава 8 Ночь в одной комнате
Кухонный нож я точу сама, лезвие уже не режет, а мнет. Мне нужны два чистых надреза на пергаменте, чтобы подшить в книгу тонкую тетрадь Орта и закрыть ею запись о двадцати мечах от Круша Вельского, которых в кладовой отродясь не было. Хлеб для гарнизона испечен с вечера, тридцать две чарки муки по реестру, расход по вину записан по правому краю без ошибки.
Шаги в коридоре тяжелые, медленные, с приволокой правой ноги. Я откладываю нож, вытираю пальцы о передник и выхожу в коридор.
Радан стоит у двери в одной нижней рубахе, правый рукав спущен, синева идет от запястья до локтя, вчера ее не было. Левая ладонь у него теплая, я знаю это по памяти, которую не просила запоминать.
— Завтра, — говорит он тихо.
— Завтра я еду одна.
— Марьяна.
Я беру его правую руку через холщовый плат, касаться кожей этой синевы я не готова. Под тканью холод, и я надавливаю чуть сильнее, чтобы он почувствовал мою ладонь, а не мой страх.
— Я знаю про твою руку. Я знаю, что она холодеет, когда ты молчишь ради меня.
Он молчит, потом говорит:
— Боялся сломать тебя в тот день, когда он вошел в зал. Я мог сказать тебе про залог луга на Круша Вельского за полгода до войны, но ты бы не выдержала это вместе с амулетом и его клятвой. Я выбрал за тебя.
— Ты выбрал за меня, — повторяю я.
Я разжимаю пальцы, но не отпускаю его руку. В этой руке синева, которая растет каждый раз, когда он меня защищает молчанием.
— Больше не молчи. Мне все равно, сколько это будет тебе стоить.
Он поднимает левую ладонь, обводит мою скулу, и я не отстраняюсь. Я отступаю на полшага только после его слов.
— Тогда я не еду с тобой в город.
— Я еду одна.
— Я подожду в замке. Если к вечеру не вернешься, я уведу гарнизон.
— Радан.
— Я не выбираю за тебя. Я просто говорю, что сделаю, если тебя не будет.
Я киваю. Возвращаюсь в кухню, к ножу, к пергаменту, к тонкой тетради Орта, которую нужно вшить под счета за соль, пока Ленка не проснулась. Из зала доносится голос Лары Вельской, она зовет мужа по имени, но ответа Велета нет. Радан уходит к себе с тяжелыми шагами, я остаюсь одна в кухне.
Тетрадь Орта уже ушла под счета за соль, иголка с толстой ниткой лежит на столе. Я зажимаю пальцами край пергамента и второй рукой нашариваю на полке кружку с остывшим отваром.
В кухонное окно стучат костяшки пальцев, мелко и упрямо.
— Кто там?
— Это Гонец Дарен, хозяйка. От генерала.
Я отодвигаю щеколду. Дарен стоит на крыльце без плаща, волосы мокрые от росы, в руке запечатанный конверт с оттиском драконьей лапы.
— Генерал сказал передать лично и не уходить, пока не прочтете.
Я беру конверт, ломаю печать ножом. Внутри одна страница, исписанная крупным почерком Радана, без обращения. Первая строка: «Залог луга оформлен на Круша Вельского за полгода до войны. Печать палаты Вельска стоит на закладной. Я видел оригинал в ставке, когда собирал трофейные списки». Ниже приписка мелким канцелярским почерком: «Копия заверена нотариусом Серого Брода, возврату не подлежит».
Полгода. То есть Велет продавал землю, пока я здесь считала последние мешки с овсом и утешала гарнизон, что до весны дотянем. Теперь я знаю, на что ушли деньги от луга. На чужую женщину и ребенка, которого возили
