пахло хлебом, и жар от печи держал комнату теплой. Я села на лавку, где спал кашевар, и закрыла глаза. Руки у меня были в муке и в серебряной пыли, и я не стала их мыть.
Утром я запишу в хозяйственной книге, что гребень отдан Ларе, и поставлю свою печать. Это будет свидетельство того, что я отказалась от обещания, которое мне не давали, и что женщина, которая его получила, сама его вернула. Мне нужны были не гребни, а имена. Имена, которые я соберу через кашевара, имена, которые Ленка услышит и запомнит, имена, которые муж не сможет вычеркнуть из книги задним числом.
Я открыла глаза. В печи трещали дрова, и я знала, что к утру у гарнизона будет горячий хлеб, а у меня — чистые руки и запись, против которой нет царапины.
— Гребень я возьму сама. Сейчас. А ты, кашевар, с утра обойдешь кухню, кладовую и караульную. Если Ленка вспомнит имя — запиши. Если кто-то из женщин при гарнизоне знает что-то про шатер мужа — запиши. Мне нужны имена, кашевар. Двенадцать имен, если они есть. Я заплачу за каждое, как за чистое зерно.
Он встал, поклонился и вышел. Я слышала, как шаги затихли за дверью кладовой. Я осталась одна с тестом и свечой.
Я замесила еще одну порцию, побыстрее, чтобы руки не тряслись. Когда тесто подошло, разложила по формам и поставила в печь. Жар ударил в лицо, я оперлась рукой о край печи. Вот моя цена за то, что я осталась одна в собственном доме. Не слезы. Не крик. Горячий хлеб к утру на столе у гарнизона и серебряный гребень, который я через час заберу из чужого сундука.
Глава 7 Проверка у ворот
Глава 7 Проверка у ворот
Рассвет я встретила у ворот. Не потому что ждала проверку, а потому что от меня зависело, кого впустят в мой замок до того, как солнце поднимется над стеной. Лорен стоял мокрый, камень еще держал ночную влагу. На приступке лежала чужая перчатка, мужская, тонкая кожа, слишком дорогая для обозного. Подкинула носком в грязь — не моя забота, пусть хозяин сам ищет.
Я считала бочки с солониной по правую сторону, когда снизу, от Серого Брода, поднялся конный. Не гонец, не обоз. Один всадник в темно-синем плаще ставки, на рукаве — печать драконьей лапы, серебряная нить. Конь под ним был казенный, с подковой, прокованной по армейскому образцу, я такие за три года насмотрелась. Он ехал спокойно, без трубы, но именно так ездят люди, у которых в седельной сумке не грамота, а чужая судьба.
— Открывай, хозяйка, — сказал он, не слезая. Голос незнакомый, чуть хриплый, как у тех, кто привык командовать в поле. — Коронная проверка от ставки. По описи гарнизонного имущества, ключей и припасов.
Я не двинулась с места. Калитка осталась закрытой, щеколда на месте, моя рука на ней.
— У тебя грамота с печатью палаты, — ответила я ровно. — Покажи через решетку. Лицо не открою.
Он усмехнулся, но послушался. Из сумки достал тубус, развернул у оконца. Печать я узнала — круг с тремя стрелами и буквой «К» в центре. Почерк канцелярии ставки, я этот почерк видела на приказах о довольствии, которые Радан привозил в осаду. Грамота была на имя Вельской палаты, о проверке замка Лорен, описи оружия, ключей и припасов на предмет незаконных поставок и сокрытия казенного имущества. И внизу, отдельной строкой: «В присутствии хозяйки замка либо ее поверенного».
— Поставь наземь, — сказала я. — И отойди на три шага.
Он послушался. Я сама открыла калитку, ровно на длину руки, взяла грамоту, не касаясь печати пальцами, а только через подол. На обороте стояла вторая печать, поменьше, с гербом Лорена — две башни и дракон над ними. Так ставка подтверждала, что проверка согласована с лордом замка. То есть с Велетом. Тошнота подкатила к горлу, но я ее проглотила.
— Имя, — потребовала я, не поднимая глаз от грамоты.
— Ревин Ковач, инспектор палаты Вельска, — он снял шляпу. — Назначен по жалобе лорда Лорена о пропаже гарнизонного оружия и подозрении в незаконных поставках.
Амулет на груди дрогнул, не загудел, а именно дрогнул, как метроном перед боем. Я положила ладонь на камень через ткань, сжала. Видения не было, только сухое тепло и чужая тень. Значит, он не лгал в эту секунду. Пока не лгал.
— Впущу, — сказала я. — Но с условием. Проверка идет при мне и при ключнице Ирме Тихо. В кладовую входим втроем, опись ведем на двух листах, мой и твой, каждая строка подписана. Оружие — только то, что в списке гарнизона, у каждого меча и лука есть имя солдата. Если найдешь чужое, покажешь мне сначала.
Ревин чуть прищурился, но кивнул.
— Согласен, хозяйка.
— Не хозяйка, — отрезала я. — Временная хранительница. Запомни это слово, инспектор, и впиши в протокол первым.
Он удивленно глянул на меня, но спорить не стал. Спешился, привязал коня к столбу у навеса, подтянул перевязь с чернильницей и бумагой. Я шагнула назад, не убирая руки с калитки.
— Ирма, — позвала я негромко, но так, что она услышала бы и за стеной. — К воротам. Проверка.
Шаги за спиной были быстрые, ровные. Ирма вышла из-за угла кухни, уже в платке, с большой связкой ключей на поясе. В руках у нее была та самая хозяйственная книга в кожаном переплете, та, что я вчера вечером сшивала собственноруками.
— Идем, — сказала я инспектору. — Начнем с амбара. Потом оружие, потом ключи. У тебя до заката времени, инспектор, советую не тратить его на поклоны.
Он пошел за мной, и я почувствовала на затылке его взгляд. Не злой, но цепкий, как у человека, которому велели найти определенный сундук и доложить о его содержимом. Амулет под рукой молчал, и от этого молчания мне было холоднее, чем от ветра.
Амбар встретил меня запахом ржаной муки и холодного железа. Я вошла первой, потому что ключ от тяжелой двери висел на моем поясе, и никто не мог открыть без меня. Ирма шла следом, держа наготове раскрытую хозяйственную книгу и графин для чернил. Ревин Ковач замыкал, переступая порог осторожно, как человек, который понимает, что здесь его спина под прицелом.
Я зажгла лампу у входа. Свет вырвал из полутьмы ряды
