её глазах то, что она не произнесла вслух: город, в котором живут тысячи людей, был отравлен. Медленно, методом, который не оставлял следов в крови и моче, потому что яд шёл не через кровь, а через разум. Радулов занимался здесь чем-то ментальным. Это было точно.
Капитан Балков на переднем сиденье повернул голову. По тому, как дёрнулся мускул у него на скуле, я понял, что менталист видел ту же картину и давно, задолго до нашего приезда, получил от Серебряного описание того, что ждёт их в Эфесе.
— Здесь так третью неделю, — сказал он. — С тех пор как мы зафиксировали активность. Местные списывают на жару и плохую воду.
Микроавтобус проехал мимо мечети с двумя минаретами. У входа стоял мулла и смотрел на площадь перед ним с выражением человека, который забыл, зачем вышел. Пальцы его перебирали чётки, но движения были замедленными, и между каждой бусиной проходило втрое дольше нормального ритма.
Айла на моём плече повернула голову влево, вправо, и уши её двигались как два маленьких радара, ловящих сигнал. Я чувствовал её напряжение, мелкую вибрацию тела, похожую на тремор, но не от страха, а от чего-то другого.
— Сколько духов пропало в этом районе? — спросил я мысленно.
— Все, — ответила Айла. — В радиусе двадцати километров от города не осталось ни одного духа-хранителя.
Ника положила руку мне на колено и сжала.
— Мы можем им помочь? — спросила она.
— Сначала нужно найти источник, — ответил я. — Убрать причину. Потом лечить последствия.
Микроавтобус свернул с главной улицы на узкую дорогу, уходившую к побережью. Дома здесь стояли реже, и между ними виднелось синее и спокойное море, с белыми точками парусов на горизонте. Дорога закончилась у двухэтажного дома с белёными стенами и деревянной верандой, увитой виноградной лозой. Дом стоял на краю обрыва, и внизу, волны лизали каменистый берег.
Капитан Балков вышел первым. Осмотрел улицу, кивнул водителю и открыл нам дверцу.
У калитки ждал молодой человек.
Он стоял прямо, сложив руки перед собой, и при виде нас коротко поклонился. Он был среднего роста, худощавый, в тёмном европейском костюме, сидевшем на нём аккуратно, и в красной феске, сдвинутой чуть набок. Лицо у него было смуглым, с тонкими чертами, и тёмные глаза бегали от моего лица к лицу Ники, от Ники к Балкову и обратно ко мне.
— Господин Разумовский, госпожа, — произнёс он по-русски, и акцент был сильнее, чем у Керим-бея, с характерным удлинением гласных. — Меня зовут Юсуф. Я человек магистра Серебряного в этом регионе. Квартира на третьем этаже, она безопасна. Я буду вашим проводником.
Юсуф поклонился ещё раз. Пальцы его правой руки, сложенные на левом запястье, подрагивали мелким тремором. Это был тремор человека, который боится. Интересно.
Я протянул ему руку. Юсуф пожал её. Ладонь у него была влажной и холодной, при тридцатиградусной жаре, и пульс на лучевой артерии, который я ощутил привычным прижатием указательного пальца, был учащённым, больше ста ударов в минуту. Тахикардия в покое. Мокрые ладони, бегающий взгляд и тремор пальцев.
Классическая триада тревожного расстройства. Или классическая триада человека, знающего, что за ним следят, и точно знающего, кто именно.
— Рады познакомиться, Юсуф, — сказал я ровно. — Ведите.
Мы поднялись по узкой каменной лестнице. Юсуф шёл первым, перешагивая через ступеньки с торопливостью, которому не терпится оказаться за закрытой дверью. Ника шла за мной, и я слышал, как она тихо дышала через рот, борясь с тошнотой, усилившейся от подъёма.
Квартира оказалась просторной, с высокими потолками и окнами, выходившими на море. Белые стены, деревянные балки под потолком, плиточный пол, простая мебель. На столе в гостиной стояли графин с водой и тарелка с фруктами. Из открытого окна тянуло морским ветром.
Юсуф показал нам комнаты, ванную, кухню, запасной выход через чёрную лестницу, ведущую на крышу. Говорил он быстро, глотая окончания слов, и каждый раз поглядывал в окно, на улицу внизу, быстрым боковым движением глаз. Профессиональная привычка или нервный тик, я пока не мог определить.
Ника села на стул у стола и налила себе воды. Выпила половину стакана, прижала стакан ко лбу и закрыла глаза.
Я подошёл к окну. Внизу, на побережье, виднелась полоска пляжа и рыбацкие лодки, вытянутые на гальку. Дальше, за крышами домов, торчали колонны древнего Эфеса, и в утреннем свете мрамор отливал золотом.
Город выглядел красивым. И совершенно больным.
На моём плече Айла сидела неподвижно, и только уши медленно поворачивались, считывая что-то, чему у меня не было названия.
— Юсуф, — сказал я. — Расскажите нам, что произошло в этом городе.
* * *
Серебристый песок Луны был холодным.
Фырк сидел на дне камеры, поджав лапки под себя, и мелкие песчинки забивались ему в мех. Камера была плотной клеткой из переплетённых нитей, и каждая нить светилась бледным голубым светом, от которого у Фырка ломило в затылке. Прутья располагались так часто, что между ними не пролезла бы и мышь, а Фырк, при всей своей компактности, был всё-таки крупнее мыши.
Он попробовал ещё раз. Осторожно протянул правую лапку к ближайшей нити, кончиком когтя, нить ударила его разрядом, от которого лапку отбросило назад, и Фырк перекувыркнулся через голову, оказавшись мордой в песке.
— Чтоб тебя, — прошипел он, отплёвываясь.
Над головой висела Земля. Огромная, голубая, занимавшая половину неба, и Фырк мог различить на ней очертания континентов, белые завитки облаков над океанами и тёмное пятно ночной стороны, усеянное крошечными огоньками городов. Он видел это зрелище третий день, если дни здесь вообще можно было считать, и красота планеты на фоне чёрного космоса его больше не впечатляла. Красота плохо работает, когда сидишь в клетке.
Да, он был на Луне. Именно здесь расположился Совет. И Земля над головой была для них привычной.
Вокруг кратера, в котором располагались камеры, поднимались стены из серебристого песка, спрессованного до твёрдости гранита. За стенами, Фырк знал, находился зал Совета, и в зале заседали Старейшины, и каждый из них был древнее любого человеческого государства, и настроение у них, по словам стражей, было скверным.
— Первый раз на суде, мелочь?
Голос донёсся из соседней камеры. Фырк повернул голову.
За стеной из светящихся нитей, в трёх метрах от него, сидел дух-кенгуру. Огромный, полупрозрачный, ростом с двухэтажный дом, если бы он встал на задние лапы, и с сумкой на животе, из которой торчали предметы, природу которых Фырк предпочитал не выяснять. Там были свитки, какие-то перья, клубок шерсти, мерцающий камень и нечто похожее на модель парусного корабля с обломанной мачтой.
Кенгуру смотрел на Фырка,
