на спинку сиденья и закрыла глаза. По тому, как расслабились мышцы её лица, я понял, что она задремала. Токсикоз, казна Османской империи, дворцовые интриги и невидимые белки на плече мужа исчерпали её ресурс, она задремала.
На моём плече Айла тоже не шевелилась. Я не знал, спят ли духи, но белка-летяга сидела неподвижно, прижав уши к голове и втянув лапки под тело, она напоминала маленький серебристый комок меха, приклеенный к ткани пиджака.
Кортеж остановился у заднего входа отеля. Я разбудил Нику, и она открыла глаза.
— Приехали, — сказал я.
Она кивнула, подобрала свёрток и вышла из машины. Мы поднялись по задней лестнице отеля, прошли по коридору и вошли в номер. Часы на тумбочке показывали десять минут шестого. За распахнутыми ставнями небо над Эгейским морем стало серым, и воздух в комнате был прохладным, напитанным утренней влагой.
Ника скинула туфли. Она потянулась к молнии на спине платья, расстегнула, и тёмно-синий шёлк соскользнул с плеч на пол, образовав вокруг её босых ступней лужу дорогой ткани. Она натянула пижаму, и свёрток с украшениями положила на тумбочку.
Я снял пиджак. Айла перепрыгнула с моего плеча на спинку кресла у окна и села там, сложив перепонки.
Браслет на правом запястье сидел плотно, я провёл по нему пальцами левой руки. Металл был тёплым, и в глубине насечек теплился зеленоватый отблеск, едва различимый при утреннем свете. Ощущение ментального забрала в голове не ослабевало. Ровная защита, обтекавшая сознание изнутри, и в этой защите было что-то от хорошего обезболивающего. Только когда боль уходит, ты осознаёшь, как сильно она давила, только после того, как давление прекратилось.
Я сел на край кровати. Ника уже легла, и ее дыхание замедлялось с каждым выдохом.
— Айла, — позвал я мысленно.
Белка на спинке кресла приоткрыла один глаз, отразивший серый прямоугольник окна.
— Мне нужна конкретика, — продолжил я. — Где мой отец? Что он готовит? Сколько у него людей в Измире?
Айла открыла второй глаз. Выпрямилась на спинке кресла, и кончики ушей повернулись ко мне с тем выражением внимательности, которое я привык видеть у Фырка, когда задавал ему вопрос, на который он не собирался отвечать.
— Я наблюдатель, Лукумон, — прозвучал её голос в голове. — Твой путь знаешь только ты, и только ты можешь по нему пройти. Кровь приведёт тебя к крови.
Знакомый формат. Фырк хотя бы ворчал и ругался, но в конце концов выдавал полезную информацию. Айла говорила так, будто читала инструкцию к древнему ритуалу, написанную задолго до того, как люди изобрели прямые ответы на вопросы.
Раздражение поднялось привычной волной, и я задавил его усилием. Бесполезно злиться на духов за то, что они говорят загадками. Это их природа. Просить у духа конкретного разведывательного доклада с координатами и численностью противника всё равно что просить анестезиолога провести хирургическую операцию: инструментарий не тот, квалификация не та, и претензии неуместны.
А мне нужен был анамнез, симптомы и план лечения.
Духи давали философию и астральные ребусы. Придётся работать с тем, что есть.
— Кровь приведёт к крови, — повторил я мысленно. — Это значит, что он сам выйдет на контакт?
Айла прикрыла глаза. Ответа не последовало, и по тому, как она свернулась в клубок, подобрав хвост под мордочку, я понял, что аудиенция окончена.
Ладно. Вытянуть из неё план Радулова сейчас не выйдет. Значит, продолжаем работать по единственной схеме, которая у нас есть. Свадебное путешествие. Беспечные молодожёны на побережье Эгейского моря, экскурсии, рынки, шёлковые платки. Наживка на крючке, ждущая, пока хищник решит, что безопасно подплыть.
Если селевой поток расчистят, завтра мы поедем в Эфес. Потому что именно туда нас направил Серебряный, и именно там, по его данным, находилась последняя известная точка, откуда выходил на связь Григорий Радулов.
Я лёг рядом с Никой. Она, не просыпаясь, развернулась и прижалась спиной к моей груди, мои руки легли ей на живот, на тёплую ткань пижамы, под которой рос наш ребёнок. Пальцы Ники нашли мои и переплелись.
— Спи, — сказал я тихо, коснувшись губами её макушки. — Если за ночь селевой поток расчистят, завтра поедем в Эфес.
— Угу, — выдохнула она.
Серебристый комок меха в кресле мерно поднимался и опускался. За окном светлело Эгейское море, и первый луч солнца пробил облака на горизонте, ударил в стекло и лёг на пол комнаты тонкой полосой.
Я закрыл глаза. Завтра начинается дорога в Эфес, и с ним начинается настоящая охота. Охота, в которой я был одновременно охотником и дичью, и от того, кем окажусь в финале, зависело больше, чем моя жизнь.
Сон пришёл и накрыл меня целиком.
Глава 5
Семён Величко разложил на столе снимки, выстроив их в ряд, и уставился на рентгенограмму. Ему было не по себе. В отсутствии Разумовского Шаповалов учил их брать отвественность на себя. Каждый день кто-то новый оставался за старшего.
Сегодня была очередь Семена. Это значило что он ведет пациента и принимает по нему финальное решение. Было странно, но тактика Игоря Степановича работала.
— Желчнокаменная, — сказал Тарасов. Он стоял у окна ординаторской и крутил в пальцах колпачок от шариковой ручки. — Конкременты в холедохе, обтурация, механическая желтуха. Классика. Готовим к холецистэктомии, и хватит тратить время.
— Билирубин растёт третьи сутки, — возразила Зиновьева, не поднимая головы от листа с анализами. На столе перед ней выстроилась батарея пустых чашек из-под кофе, и кончики её пальцев были испачканы чернилами от маркера, которым она подчёркивала цифры в биохимии. — Если это просто камень, ГГТ должен был выйти на плато. А он лезет вверх параболой. Тут что-то ещё.
— Александра, бабушке семьдесят два года и индекс массы тела тридцать четыре. — Тарасов щёлкнул колпачком, поймал его и снова щёлкнул. — Камни, застойный желчный пузырь и хронический холецистит. Это не загадка, это учебник. Параграф «показания к плановой холецистэктомии».
— А если камень прикрывает опухоль фатерова сосочка? — Зиновьева подняла глаза. — Тогда ваша плановая холецистэктомия обернётся панкреонекрозом через неделю.
Тарасов перестал щёлкать колпачком.
— ЭГДС, — произнёс Семён. Он сидел во главе стола, на том месте, где обычно сидел Илья, и чувствовал себя примерно так же, как стажёр за штурвалом. Капитан улетел в Турцию, второй пилот лежал с гриппом, и кто-то должен был вести машину. — Эндоскопия с осмотром сосочка. Если чисто, оперируем. Если нет, берём биопсию и ждём гистологию.
— Разумно, — кивнула Зиновьева и тут же добавила: — Но я бы ещё МР-холангиографию.
— У нас очередь на МРТ до четверга, — напомнил Тарасов.
— Тогда ЭГДС сегодня, МРТ в четверг, — сказал
