Семён, и по тому, как неуверенно прозвучал его голос, он сам понял, что ему не хватает интонации Разумовского. Илья сказал бы то же самое, но короче, жёстче и с паузой после каждого слова, от которой Тарасов бы вытянулся по стойке смирно, а Зиновьева перестала бы спорить. Семён так не умел. Он умел считать, запоминать и тихо сомневаться в правильности каждого решения.
Ордынская молчала. Она сидела в углу дивана, подобрав ноги, и листала карту пациентки. Лицо у неё было бледным и Семён знал, что она плохо спит с тех пор, как Разумовский улетел в Измир. Лена Ордынская работала лучше всех, когда рядом стоял человек, ради которого стоило работать. Без этого человека она функционировала, но огонёк в глазах гас, и биокинез, которым она могла держать кровоточащий сосуд на расстоянии трёх метров, тускнел до уровня обычного подмастерья.
Коровин сидел у противоположной стены и разбирал укладку реанимационного чемодана. Руки его двигались на автомате, перекладывая ампулы и шприцы, и Семён понимал, что старший фельдшер слушает каждое слово, но вмешиваться не станет, потому что Коровин никогда не вмешивался в споры лекарей. Он ждал решения, после которого начинал действовать с точностью.
— Хорошо, — сказал Семён. — ЭГДС в четырнадцать ноль-ноль. Глеб, забронируй эндоскопическую. Александра, подготовь пациентку. Ей необходим голодный режим с двенадцати. Лена, проведёшь биокинетический скрининг желчных протоков до процедуры, мне нужна карта тонуса сфинктера Одди.
Ордынская кивнула, не поднимая глаз от карты.
Семён посмотрел на доску у стены, где Илья обычно рисовал схемы дифференциальной диагностики, и на часы. Девять тридцать утра. Обычный рабочий день в Муромском диагностическом центре, обычный пациент с обычными камнями, и ничего в этом дне не предвещало того, что случилось.
Дверь ординаторской открылась.
Вошёл Денис Грач, держа в руках толстую папку из жёлтого картона, перетянутую резинкой, из которой торчали края бланков и распечаток. Он был в белом халате, и теперь уже не смотрел на собеседника так, будто тот задолжал ему крупную сумму.
Грач остановился у порога.
Семён автоматически отметил перемены. Лицо Грача по-прежнему было худым, с резкими скулами, но желтушный оттенок, державшийся годами, ушёл. Глаза были ясными. Ироничная, хищная складка в углу рта разгладилась, и на её месте осталась тонкая линия, которая могла означать и задумчивость, и растерянность.
Тарасов повернулся от окна. Зиновьева подняла голову. Ордынская перестала листать карту.
— Коллеги, — сказал Грач.
Голос у него тоже изменился. Прежний Грач чеканил слова, и каждая фраза падала на собеседника отчётливым звоном. Этот Грач говорил тише, и в паузе перед вторым словом Семён уловил заминку, которой у прежнего Грача не существовало в природе.
— У меня пациент в четвёртой палате. Девочка четырнадцати лет. Анемия неясного генеза, падение тромбоцитов, петехиальная сыпь на голенях и предплечьях, — Грач положил папку на стол и резинка лопнула от натяжения. Листы веером разъехались по столешнице. — Я перебрал двенадцать дифференциальных диагнозов. ИТП, ТТП, ГУС, апластическая анемия, лейкоз, ДВС на фоне сепсиса, СКВ, лекарственная тромбоцитопения, дефицит B12, миелодиспластический синдром, гемофагоцитарный лимфогистиоцитоз и болезнь фон Виллебранда второго типа. Ни один не объясняет всю картину целиком.
Грач помолчал. Пальцы его руки лежали на краю папки, и Семён заметил, что кончики пальцев побелели от давления.
— Я не знаю, что это, — сказал Грач.
В ординаторской стало тихо. Тарасов уронил колпачок от ручки, и пластик стукнулся о линолеум.
Семён посмотрел на Грача. Посмотрел на папку, из которой торчали бланки с колонками цифр. Посмотрел на Ордынскую, у которой впервые за неделю в глазах мелькнул интерес.
Денис Грач, человек с фотографической памятью и IQ за сто пятьдесят, человек, который на турнире вскрыл механику тестовой задачи за двадцать минут и разложил её на компоненты с точностью инженерного чертежа, пришёл к ним и признал, что не справился.
Четырнадцатилетняя девочка оказалась сложнее двенадцати учебников.
— Покажите анализы, — сказал Семён и потянулся к папке.
* * *
Стук в дверь номера был жёстким, три удара с равными промежутками, и по этому ритму я определил военного ещё до того, как открыл глаза.
Ника рядом со мной перевернулась на спину, и я услышал, как она тихо выдохнула сквозь зубы. Утренняя тошнота ждала её каждый день, и резкое пробуждение гарантировало, что тошнота придёт раньше обычного.
Я сел на кровати. Часы показывали шесть пятнадцать. За распахнутыми ставнями небо над Эгейским морем ещё не набрало цвет, и от воды тянуло прохладой, проникавшей в комнату вместе с утренним ветром.
На спинке кресла Айла подняла голову. Серебристый мех на загривке встал дыбом, уши развернулись к двери, и большие глаза смотрели на меня с предупреждающим выражением, которое я научился читать за последние двое суток.
— Готовься, Лукумон, — прозвучал её голос в моей голове, и тон был ровным, без обычной сухой отстранённости. — То, что ты увидишь в Эфесе, нарушает законы равновесия. Будь осторожен.
Я встал, натянул брюки и прошёл босиком к двери.
За дверью стояли двое. Оба в штатском, с короткими стрижками, и оба смотрели на меня с профессиональной вежливостью. Это были менталисты Серебряного. Старший, крепкий мужчина лет сорока с тяжёлой нижней челюстью и светлыми, почти бесцветными глазами, коротко кивнул.
— Собирайтесь, мастер-целитель, — произнёс он. Голос был негромким, но за каждым слогом стояла привычка отдавать команды, которые выполняются без обсуждения. — Селевой поток расчистили. Выдвигаемся в Эфес через сорок минут.
— Капитан Балков? — спросил я.
— Так точно.
Я кивнул и закрыл дверь.
Ника уже сидела в кровати, обхватив колени руками. Лицо у неё было зеленоватым, и я видел, как она сглатывала, борясь с подкатывающей тошнотой.
— Эфес? — спросила она.
— Да. Расчистили дорогу. Сорок минут на сборы.
Ника выдохнула, откинула одеяло и встала. Она покачнулась на первом шаге, упёрлась ладонью в стену, простояла так несколько секунд и пошла в ванную. Из ванной послышался звук воды, и Ника вернулась с мокрым лицом и стянутыми в хвост волосами.
Собиралась она быстро, без лишних движений. Одежду в чемодан складывала ровными стопками. Туалетные принадлежности убрала в косметичку. Бархатный свёрток с украшениями из Хранилища Султана положила на дно чемодана, обернув пижамной рубашкой.
Я застегнул рубашку. Надел пиджак. Браслет на правом запястье лежал плотно, тёмный металл сливался с тенью от рукава. Привычное и незаметное ментальное забрало, держалось в голове и я подумал, что за двое суток успел к нему привыкнуть.
Айла перепрыгнула со спинки кресла мне на плечо. Коготки впились в ткань пиджака и серебристый хвост мазнул по воротнику.
— Идём, — сказал я Нике.
Завтракать после приема у Султана не хотелось.
