class="p1">– Тогда в чем? Мы вернемся в порт после того, как дойдем до Апалача, не раньше.
Сеньор Кастильо пригладил волосы ладонью и обернулся к сеньору Дорантесу, по-прежнему сидевшему на индейском табурете возле шахматной доски. Доска была прекрасная, изготовленная из полированного черного дерева и слоновой кости, с яркими, четкими белыми и черными клетками. Ветер тем временем усилился, шелестя ветвями деревьев вокруг нас и играя тенями на земле.
Сеньор Дорантес встал.
– Думаю, Кастильо хотел сказать, что, раз мы удаляемся от берега, неплохо на всякий случай разведать путь до кораблей и обратно.
– А если Рио-Оскуро – не приток Рио-де-лас-Пальмас? – спросил губернатор.
– По крайней мере, река приведет нас к бухте, – ответил сеньор Кастильо. – Мы можем оставить на берегу сообщение с указанием, где находимся. Может быть, привязать его к флагштоку, чтобы было заметно с любого проходящего корабля. Просто осторожности ради.
– Хорошо. Возьмите двадцать пять человек и ступайте в порт. Мы задержимся здесь еще на несколько дней, пока я не закончу следствие.
Губернатор удалился, а сеньор Дорантес вернулся к шахматной доске.
– Павлин, – процедил он сквозь зубы.
Прозвищем «Павлин» сеньор Дорантес наградил сеньора Нарваэса, потому что губернатор тщательно следил за своим внешним видом, словно взаправдашний павлин. Но прозвища для меня у хозяина не было. Прозвище нужно для того, чтобы подтрунивать над кем-то со злости или по-дружески, в то время как все обращения ко мне он произносил без тени юмора или иронии: мавр, негр, арап. А обычно он и вовсе никак меня не называл. В этом не было нужды – я всегда был на шаг позади него.
4. Рассказ об Аземмуре
– Послушайте, – сказала мать. – Я расскажу вам одну историю.
Она сидела на табурете и лущила бобы в миску, стоящую на коленях. Рядом с ней на жаровне в горшке потрескивала жиром баранья лопатка. Время от времени она тыкала в мясо ложкой с длинной ручкой и переворачивала его. Ее тень плясала на стене кухни, вдоль которой аккуратным рядком стояли кувшины с маслом и бочонки с пшеницей и ячменем. Между нами по полу ползали мои братья-близнецы, а сестра Зейнаб месила тесто для хлеба с таким усердием, что платок наполовину сполз с головы. Готовые караваи мне предстояло отнести в общую печь нашего квартала, но пока я мог посидеть у огня.
Был зимний день, и через дверь пробивался тусклый свет. Я прибежал на кухню в тапочках по сырому двору прямо из спальни отца, желая погреться у жаровни и утешиться в обществе матери. Я снова разочаровал отца – сбежал из школы на базар, где меня заметил наш сосед Муса. С проворством, порожденным злобой, он донес об этом моему обожаемому отцу, который подробно расспросил меня об уроках за день и выяснил, что я их не выучил. Он посмотрел на меня с неудовольствием, что было куда хуже, чем если бы он наказал меня, как делал это, когда я был младше. Теперь, когда мне исполнилось тринадцать и ростом я был почти с него, он стал просто качать головой, поражаясь моему глупому упрямству.
– Мустафа, – позвала меня мать.
Я не ответил, а продолжал сидеть, подтянув колени к груди, и спустя мгновение опустил голову на колени. В жизни школяра, к которой меня так усердно готовил отец, не было ни опасности, ни восторга, которые таил в себе базар. Я не видел в ней радости. Хуже того – я чувствовал себя виноватым, потому что она мне не нравилась. Казалось, я никогда не буду соответствовать честолюбивым устремлениям отца.
– Мустафа, – снова позвала мать.
Я поднял голову. На лице ее стали появляться первые признаки среднего возраста, но глаза по-прежнему блестели и лучились добротой. Брат Юсуф, словно чувствуя мою печаль, подполз и протянул короткие пальчики, просясь на руки. Я посадил его на колени. У него еще резались зубы, и я дал ему пожевать свой палец.
– Слушайте, – сказала мать. – Жил да был в старые времена старый башмачник, у которого жена умерла при родах, оставив его с двумя мальчиками и совсем маленькой девочкой. Мальчиков он брал с собой в мастерскую, а девочку оставлял у ее тети, вышивальщицы. Тетя научила девочку всему, что умела сама: как выбирать ткань, как выбирать нитки, как сочетать цвета, как прятать неудачный шов под петельным. Но самое главное – она научила девочку всем узорам вышивки, которые передавались из поколения в поколение, узорам, которые никогда не доверяли бумаге и хранили только в памяти. К четырнадцати годам ученица превзошла учительницу. Она даже начала придумывать новые узоры. Слава о ней разошлась по всему нашему благословенному государству, и наконец однажды к ней пришли женщины, игравшие музыку при дворе султана, и заказали кафтаны.
Девушка сразу же принялась за работу. Она выбрала темно-синий шелк, расшив его восьмиконечными звездами из серебра, отчего ткань стала походить на звездное ночное небо. Она надеялась, что кафтаны будут красиво смотреться на музыкантах. Но чем больше она думала о дворе, тем любопытнее ей становилось. Как выглядит дворец султана? Правду ли говорят музыканты, что мрамор во дворе такой гладкий, что можно принять его за зеркало? Что девяносто два художника целый год расписывали потолки парадных залов? Что стены во дворе увиты виноградными лозами, чтобы проходящие гости могли лакомиться их плодами?
Девушке, которая всю свою жизнь провела, согнувшись над вышивкой, рассказы музыкантов казались слишком красивыми, чтобы быть правдой. Но шайтан, будь он проклят, продолжал искушать ее. Любопытство так терзало ее, что она тайком сделала один лишний кафтан, для себя, и, когда музыканты пришли за заказом, девушка надела бесценный кафтан и пробралась за ними во дворец.
Музыканты не обманывали! Дворец ослеплял. Разинув рот, девушка оглядывалась вокруг. Сводчатые потолки и цветастые ковры совсем не походили на то, что она видела в городе. Десятки гостей сидели на диванах, и слуги подносили им яства на серебряных блюдах одно за другим. Но пока девушка зачарованно рассматривала окружающие ее богатства, вошел султан. В темном тюрбане и длинной зеленой мантии, величественный, как и подобает монарху. Он сел на трон и щелкнул пальцами, требуя вина и развлечения.
Музыканты вышли вперед. Зал затих при виде великолепных кафтанов, хотя султан едва обратил на них внимание. Каждая из женщин взяла в руки свой инструмент – флейту, гембри, кеманчу. Надеясь скрыть свой обман, девушка взяла лютню. Она ничего не смыслила в музыке и не могла даже предположить, что выбрала самый сложный из всех инструментов. Едва музыканты заиграли,
