султан нахмурился. Кто осмелился играть в его присутствии столь неблагозвучно? Сами музыканты остановились и принялись оглядываться. И девушка, глупо продолжавшая дергать струны, была разоблачена.
Стража султана набросилась на нее, избила и вышвырнула из дворца. В изорванном кафтане, босая, с переломанными руками, девушка вернулась домой, где тетя попыталась вылечить ее. Но переломы срослись неправильно, и бесценные пальцы девушки так и остались искалеченными. И она больше не могла вышивать изысканные узоры, которые принесли ей славу.
Рассказ матери подошел к концу. Только тогда я заметил, что она закончила лущить бобы и высыпала их в горшок. Кухня наполнилась ароматом мясной похлебки. Брат уснул у меня на коленях, свесив ноги и продолжая сжимать мой палец, мокрый от его слюны.
Мать приучила меня к сказкам, в которых мне легко было представить себя, поэтому я молча задумался над рассказом о вышивальщице и султане. Был ли я вышивальщицей, которой следовало довольствоваться собственным даром и не искать недосягаемого? Или это была история о моем отце? Не походил ли он на султана, который так ценил развлечения, что не заметил таланта вышивальщицы? Я этого не понимал, а спрашивать у матери не стал, потому что она ответила бы, что сказки – не загадки и не имеют простых ответов. Я понимал только, что камень на моем сердце стал легче, потому что мамины рассказы всегда развлекали меня, принося при этом утешение.
– У тебя найдется рассказ на всякий случай жизни, – сказал я.
Я хотел сделать комплимент, хоть и замаскировал его под жалобу.
– С сынами Адама никогда не происходит ничего нового, – ответила она. – Все уже когда-то прожито и все уже рассказано. Жаль только, что мы этих рассказов не слушаем.
Зейнаб в тазике с водой смыла с рук тесто и взяла у меня Юсуфа.
– Хлеб готов, – сказала она мне.
Но я все еще пытался понять смысл рассказа о вышивальщице. Если я как она, то в чем мой талант? Состоит ли он в том, чтобы стать нотариусом, или это может быть что-то… что угодно… другое?
Все же я торопливо натянул капюшон джелабы на голову, взял поднос с хлебом и вышел на улицу. Мир за дверью укутала тьма. Фонарщик еще не успел дойти до нашей улицы, но мне удалось найти дорогу при свете масляных ламп в лавках, которые еще работали. Мимо прошла пара португальских солдат. Они о чем-то ругались на своем гундосом языке. В кармане у меня лежали деньги, которые дала мать, хотя я в них не нуждался, потому что договорился с пекарем мести у него полы за выпечку хлеба. С мамиными деньгами я думал пойти во вторник на базар.
* * *
Если моего отца спрашивали, как он потерял руку, он неизменно заканчивал историю тем, что не жалеет, что выступил против португальского налога. Основания повторить эти слова появились у него, когда однажды летним днем 919 года Хиджры городские глашатаи объявили, что правитель Аземмура отказался платить дань христианам.
– Наконец-то! – сказал мой отец, когда я принес ему эту весть.
Он сидел под гранатовым деревом во дворе, но даже в тени я видел, как радостно блеснули его глаза. Мне редко доводилось видеть отца довольным хоть чем-то, поэтому я сел напротив и, прислонившись спиной к выложенной плиткой стене, смотрел на него.
– Вот что я тебе скажу, Мустафа, – произнес он.
Тут он принялся рассказывать о том, как потерял руку, пересказывая события, произошедшие в день, когда родился я, и которые со слов матери я знал, как Рассказ о моем рождении. Рассказ отца заканчивался на моменте, когда ему отсекли руку и он потерял сознание. На этом месте он мрачно усмехнулся и ткнул в мою сторону пальцем.
– Сын мой, – сказал он. – Нашу страну осаждают кастильцы с севера и португальцы с запада. И, скажу тебе, я бы пожертвовал и второй рукой, если бы это освободило наш город от захватчиков.
Помню, заявление отца меня позабавило, и я счел его всего лишь бравадой книжника. Но на несколько недель он совершенно переменился: он не торговался о цене за свои услуги, не проверял, хожу ли я в школу, сумел избежать тяжелой простуды, которую подхватил мой брат Яхья, а вместо того чтобы спешить в мечеть на таравих[17], задерживался с нами после ужина. Я думал: «Неужели все это лишь потому, что правитель отказался платить португальцам?» Отец и дяди всегда платили налог, когда этого от них требовали, пусть и без удовольствия. Мастерская дядей процветала. Все мои двоюродные сестры нашли выгодные партии для замужества, а в тот год преуспевающий кузнец приходил к отцу сватать Зейнаб. Нашу семью знали и уважали по всему Аземмуру. Разве этого недостаточно? Но мне только исполнилось пятнадцать, и я еще не понимал, что существуют вещи намного более важные, чем личное удобство и общественное почитание.
Новообретенное воодушевление отца не угасло, даже когда на голубом горизонте Аземмура появились пять сотен португальских каравелл. С крыши нашего дома я видел приближающиеся корабли и пузатые белые паруса, усыпавшие линию, где небо сходилось с океаном.
– Если они хотят драки, то они ее получат, – с обычным бахвальством заявил он.
Но в последующие дни их пушки молчали – португальцы решили взять город в осаду. Теперь нам приходилось жить в состоянии неопределенности.
В тот вечер я присоединился к отцу и дядям за ужином, заняв место за круглым медным столиком в тенистом углу двора. Мои младшие братья, уже достаточно взрослые, чтобы есть с мужчинами, опоздали к столу. Яхья нес кувшин и тазик, а Юсуф – полотенце, и они спорили, чья очередь лить воду нам на руки.
– Но ты лил вчера! – пищал Юсуф.
– Зато не разлил при этом половину по дороге, – отвечал Яхья.
– Я никогда не проливаю воду!
– Проливаешь!
– Не ссорьтесь, – буркнул я. – Юсуф, можешь завтра нести кувшин, если на то будет воля Аллаха.
Мы по очереди помыли руки. Чтобы положить конец спору, я разделил близнецов, посадив Юсуфа по правую руку от меня, а Яхью – по левую.
– Во имя Аллаха… – произнес дядя Абдулла и потянулся к блюду с кускусом.
Над курицей и морковью, лежащими в центре блюда, поднимался пар, их сладковатый и острый ароматы смешивались в воздухе. Мы приступили к еде и, слушая рассказ отца об осаде городской гавани, я нарезал для братьев мясо на небольшие кусочки, с которыми им было под силу справиться.
– Разумеется, португальцы хотят удержать Аземмур, – уже в третий раз повторил отец. – Но мы их победим. Вот увидите.
Он
