того чтобы, как обычно, провести вечер в городе, решил вернуться домой. Прогулка от гавани до дома всегда была приятной, но в это время суток на улицах Аземмура все еще кипела жизнь – мужчины продавали пареный нут или вареных улиток со скрипучих тележек, хриплыми голосами выкрикивая цену своего товара; женщины предлагали плетеные корзины или тонкие ткани, вытягивая их перед каждым прохожим в одной руке, а другой придерживая покрывала; дети с кувшинами бегали к фонтану и обратно. Потом я встретил своего старого учителя.
– Как поживает ваш отец? – спросил он меня.
– Он в добром здравии, – ответил я. – Милостью Аллаха.
– Передавайте ему поклон от меня.
– Если на то будет воля Аллаха.
Еще через несколько шагов меня остановил серебряных дел мастер.
– Какой у тебя хороший кафтан, – съязвил он, вынув изо рта палочку лакрицы и сплюнув в лужу по правую руку от себя. – Осторожнее, не запачкай, если вдруг придется заняться настоящей работой.
– Если он тебе так нравится, просто скажи, – рассмеялся в ответ я. – Я тебе его продам.
Свернув за угол на пути к дому, я увидел пекаря.
– Мустафа, – попросил он, – не поможешь мне с этим грузом?
– Конечно! – Я поднял корзины и поставил их на его тележку.
Откуда ни возьмись появился мальчишка-попрошайка.
– Всего монетку, дядя! – обратился он ко мне.
– Беги своей дорогой, – ответил я.
Я закрыл за собой дверь дома и прошел прямо во дворик. Мать оторвалась от желтой ткани, натянутой на раме. Ее игла замерла в воздухе, а мизинец изящно поддерживал натяжение нити. Мама сидела, вытянув ноги перед собой. У нее были девичьи стопы – маленькие и тонкие, а подошвы ног приобрели оранжевый цвет от многолетнего пользования хной. Рядом с ней стояли кувшин с водой и тарелка фиников, последних в летнем сезоне.
– Мир тебе, – сказал я.
– И тебе мир, сын мой.
Я налил себе воды из кувшина, наслаждаясь вкусом лимонных долек, плававших в нем.
– Отец уже дома? – спросил я, садясь напротив матери.
– Он и не уходил, – ответила она. – Он в своей комнате, спит.
Это известие меня опечалило. Когда-то отец был самым усердным человеком в доме – вставал до утренней молитвы, работал над письмами и договорами, а потом встречался с судьями и клиентами до вечера. Но в последнее время его дни становились все короче, а сон – все длиннее. Мне казалось, что в какой-то мере я виноват в том, что он всегда был погружен в меланхолию, и хотелось сделать что-нибудь, чтобы встряхнуть его. Может, купить ему новый шелковый плащ? Или еще одну пару кожаных тапочек?
– А где мальчики? – спросил я.
– Наверху, на крыше, – ответила мать. – Ты сегодня рано вернулся.
– Таможенник в кои-то веки соизволил прийти вовремя, – ответил я.
Его только недавно назначили на должность, и он еще не успел научиться, как некоторые его коллеги, откладывать все дела в ожидании взятки. Но об этом я матери не сказал. Как и отец, она не любила слушать о моих торговых делах.
– Что ты шьешь? – спросил я.
– Пояс для дочери Мусы, – ответила она.
Муса был нашим давним соседом – сапожником по ремеслу и сплетником по призванию. Он никогда не отходил от своей лавки на углу, но каким-то образом всегда видел, как ребенок крадет краюху хлеба, женщина тайком выходит из дома или проповедник покупает кувшин вина. Он слышал все о ссорах между братьями, о взятках судьям и о тайных любовницах. А еще он мог учуять малейший запах огня в очаге в дни поста на Рамадан. Когда я был маленьким и часто нарушал многочисленные правила, установленные отцом, я боялся его, но теперь, повзрослев, стал презирать.
– Она скоро выходит замуж, – сказала мать.
– Кто? – спросил я.
– Я же говорила. Дочь Мусы. Этот пояс – к ее свадебному платью. А ты? Ты когда женишься?
Я взял с тарелки финик и откусил от него кусок, но тут заметил, что мать внимательно, даже пытливо смотрит на меня. Я привык видеть в ее глазах теплый свет, но сейчас они глядели на меня холодно, в упор. Неужели она прослышала о моем недавнем визите в красный дом на краю города? Нет, этого не могло быть. Я бывал там всего раза два или три по настоянию одного из моих поставщиков, который приезжал из аш-Шавийи с превосходной пшеницей и старался воспользоваться всеми видами развлечений, которые были в Аземмуре. В отличие от отца, я не был наделен несгибаемой силой воли, поэтому ходил вместе с этим поставщиком. Но я хотя бы был скрытен. Если, конечно, кто-нибудь – может быть, даже наш сосед Муса – не заметил меня и не сообщил об этом отцу. Это был бы еще один жестокий удар, нанесенный ему блудным сыном. Вдруг я ощутил уверенность в том, что я и был причиной последнего приступа меланхолии моего отца, и стыд наполнил меня отчаянием.
– Мустафа, – повторила мать, отложив вышивку. – Ответь мне. Когда ты женишься?
– В ближайшее время, если на то будет воля Аллаха.
– Но большинство мужчин твоего возраста уже женаты. Я даже слышала от твоего отца, что сын факиха ждет очередного ребенка…
– Ребенка?
– Да, ребенка. Что такого плохого в детях, сын мой?
– Ничего.
– Если бы ты все еще учился, имело бы смысл подождать со свадьбой. Но ты уже работаешь, можешь содержать семью и собственных детей.
– Мама, я хочу заботиться о вас с отцом.
– Пора тебе позаботиться и о себе. Отец может навести справки.
– Нет. Отец неважно себя чувствует. Сейчас не время ему утруждаться из-за меня. Мы можем поговорить об этом, когда ему станет лучше.
Мать набрала воздуха, чтобы что-то сказать, но тут Яхья и Юсуф, услышав мой голос, с громким смехом наперегонки сбежали вниз по лестнице и прервали наш разговор.
– Мустафа! Мустафа! Погляди, какую саблю я сделал! – крикнул Яхья.
– Ты сделал? – насмешливо спросил Юсуф. – А кто сделал рукоять?
– Потише, мальчики, – сказал я. – Отец еще спит.
Я бросил взгляд на двустворчатую дверь его комнаты. Она по-прежнему была закрыта. Изнутри не доносилось ни звука.
– Идемте гулять, – предложил я братьям. – Пусть он отдохнет.
Яхья и Юсуф выскочили за дверь вперед меня, споря уже о чем-то другом, а я все размышлял над тем, как поднять отцу настроение. Идея пришла мне в голову неожиданно, словно кто-то распахнул окно, чтобы впустить свет: я куплю братьям-близнецам новые джелабы и отведу их к факиху нашей мечети. Я разочаровал отца, но они-то уж точно исполнят его мечту и станут, как и он, учеными людьми.
