воздел к небу указательный палец с налипшими на него зернышками кускуса.
Дядя Абдулла посмотрел на отца со снисхождением, которое всегда приберегал для него, но все же не сдержался.
– Как мы их победим? – спросил он.
– Нашим войском.
– Чьим войском?
– Войском правителя, конечно же.
– Брат, у правителя недостаточно воинов.
Мой отец на мгновение задумался, потом прислонился спиной к стене.
– Мы можем вступить в войско правителя, – сказал он.
– Кто?
– Я, – он решительно ткнул себе в грудь единственным большим пальцем.
– Брось, брат. Ты же не воин.
В этой фразе не было ни издевки, ни злости, но мой отец умолк, словно почувствовав себя оскорбленным.
– Я могу сражаться, – пылко сказал я. – И вы можете, – обратился я к дядям.
Ответил мой младший дядя, Омар.
– Сын мой, чем мы будем драться с португальцами? У них восемнадцать тысяч человек. У них пушки, оружие, порох, доспехи и лошади, а у нас – только наши инструменты. Правитель может выставить от силы человек триста. Мы должны дождаться, пока султан не пришлет свою армию из Феса.
– Да, – лицо моего отца засветилось отчаянной надеждой. – Султан придет нам на помощь. Если на то будет воля Аллаха, он пришлет подкрепление.
Потом отец начал рассказывать нам, как пятьдесят лет тому назад султан послал своего визиря Яхью Аль-Ваттаси, чтобы спасти от португальцев Танжер. Аль-Ваттаси собрал войско со всей страны, вынудил Генриха Мореплавателя[18] отступить, а затем измором заставил сдаться. Это был рассказ о храбрости и решительности, и в устах моего отца все звучало проще простого: собрать всех воинов и броситься на захватчиков.
Я уже собирался ответить, когда Яхья нашел вилочковую кость, на которой можно было загадать желание. Он протянул руку мимо меня, чтобы отдать косточку Юсуфу, который, ничего не подозревая, взялся за ту часть, которую ему протянули, и дернул за нее. Когда кость разломилась, у него осталась короткая часть. Он положил ее на стол перед собой и молча продолжил есть, не обращая внимания на насмешливую улыбку Яхьи. Юсуф был добродушного нрава и всегда попадался на уловки брата-близнеца.
Тогда я посмотрел на отца. Его лицо сияло такой надеждой, что я не нашел в себе смелости сказать, что во вторник на базаре слышал, что султан отправил свое войско подавлять восстание на юге. Блокада нашей гавани уже остановила всю торговлю с христианами и не позволяла доставить товары, оставшиеся на другом берегу Умм-эр-Рбии. Даже курицу, которую мы ели, мне пришлось покупать у купца, для которого я иногда бегал с поручениями, хотя мой отец, постоянно увлеченный разговорами с другими нотариусами и учеными людьми, об этом даже и не подозревал.
Спустя неделю, когда португальские солдаты пошли на штурм, войско правителя почти не оказало сопротивления.
Аземмур пал.
Только тогда мой отец помрачнел.
– Не нужно было полагаться на этого коварного султана, – сказал он.
Султан Мухаммад аль-Буртукали, то есть Португалец, получил свое прозвище потому, что в детстве несколько лет провел в заложниках в Португалии, пока между двумя государствами шли переговоры. Отец сомневался в том, что у человека по имени Мухаммад Португалец доставало воли и способностей воевать с ними по-настоящему. В последующие несколько месяцев мы с отцом беспомощно наблюдали, как на окраине города возник форт, стены которого закрыли нам горизонт, а над башней был поднят белый флаг с красным щитом – знамя короля неверных. Налог был введен снова.
– Терпение, – советовал отец. – Они уйдут. Не могут не уйти.
Мой обожаемый отец оказался прав.
Они и в самом деле ушли, но ни я, ни отец этого уже не увидели.
* * *
После осады Аземмура в глазах моего отца поселилось меланхоличное выражение, которого там прежде не бывало. Укутанный в белую льняную накидку, он тихо приходил в наш шумный дом и уходил из него, погрузившись в мысли, которыми не делился ни с кем из нас. Ничто не доставляло ему удовольствия: на приглашение моего деда посетить Фес он лишь пожал плечами; блюдо с гранатом, с любовью очищенным и сбрызнутым розовой водой, так и осталось лежать нетронутым на столе; чистое бритье в кресле цирюльника больше не вызывало у него улыбки; а новую рубашку с серебряной вышивкой и черными бархатными пуговицами он надевал с такой же торопливостью, как и старую домашнюю рубаху. И ничто не выводило его из себя: ни проказы моих братьев, ни ужасная стряпня моей тети Аиши, ни даже игра моей сестры на тамбурине. Ужасно видеть отца сломленным, просто ужасно, но я был молод и эгоистичен и не вполне понимал, что с ним произошло.
Несмотря на посредственную посещаемость и плохую успеваемость, я все же усвоил основы арабской грамматики, выучил наизусть Коран и был готов к выпуску из школы. Или, наверное, факих устал от меня: я стал самым старшим учеником в школе, потому что все мои ровесники уже давным-давно выпустились. Как бы то ни было, я был сильно взволнован и надеялся, что празднества, которые мы планировали в честь этого события, немного поднимут отцу настроение. Помню, стоял весенний день и воздух был наполнен ожиданием дождя. Я ждал у дверей школы в окружении товарищей и факиха, когда дядя Омар приведет лошадь, белого скакуна, взятого напрокат по такому случаю и украшенного яркими зелеными гирляндами. Я сел на коня, и меня повели по кривым улочкам родного города под приветственные крики друзей и незнакомцев, пока мы не подъехали к дому, где ждал отец. Голубая дверь за его спиной была распахнута настежь – я видел двор, наполненный нашими гостями и соседями, которые громко поздравляли меня и радостно кричали, когда я спешился. Я вошел в гостиную и сел на высокую подушку в окружении гостей.
– Да благословит тебя Аллах, – говорили они.
– Да дарует он тебе долголетие…
– Помню день, когда ты родился…
– Это я вносил его в эту дверь…
– Только поглядите на него теперь!
– Ученый человек…
– Расскажи нам что-нибудь, сынок…
Отец угощал гостей пирожками и сладостями и танцевал, когда заиграли гембри, но мне казалось, что какой-то части его, части более живой и важной, чем рука, недоставало столь же явно, как если бы ее отсекли ножом. Он оставался в задумчивости весь вечер, вынырнув из нее только тогда, когда все ушли, чтобы спросить меня, чем я хочу заниматься в жизни. Мы были одни – дяди провожали факиха домой, а мать и тетя прибирались на кухне. Вокруг нас по полу были разбросаны подушки, стояли пустые блюда и недопитые стаканы.
Я дал отцу ответ, подобающий послушному сыну.
– Отец, –
