вас ушло времени на постройку плотов на Рио-Оскуро? Не больше трех часов, насколько я помню.
– Да, три часа. Но уже скоро начнет темнеть, дон Панфило.
– Что ж, я думаю, вы можете успеть.
Губернатору не терпелось пересечь реку, и многие из нас разделяли это чувство. Мы все стремились поскорее увидеть обещанное нам будущее.
Дульчанчеллин, наблюдавший за беседой со своего кресла в тени дерева, предложил свои каноэ. Но один из всадников, не услышав предложение или, возможно, не поверив ему, решил переправиться через реку самостоятельно. Его звали Хуан Веласкес. Насколько я помню, это был веселый человек, пользовавшийся любовью среди солдат, которых он развлекал песнями и загадками. Теперь, держа поводья в одной руке и длинную жердь в другой, он повел лошадь в реку.
– Тут не слишком глубоко! – крикнул он.
Другие всадники выстроились вдоль берега, наблюдая за ним.
– Вот видите? – произнес один из них. – Нам не нужна помощь дикарей.
Но все же он продолжал наблюдать.
Веласкес заходил все глубже. Вода была серая, и в ней отражался постепенно меркнущий дневной свет, но ближе к другому берегу, куда отбрасывали тень кипарисы, она была буро-зеленой.
– Идите, друзья! – крикнул Веласкес, чей голос сливался с журчанием воды.
И тут его лошадь оступилась, и Веласкес, выронив жердь, вскинул руку, чтобы удержать равновесие. Лошадь подняла голову над водой, пытаясь ухватить ртом воздух и борясь с весом всадника, но в следующее мгновение поток воды унес их с такой легкостью, словно это были ветки и листья.
– Веласкес! – закричали солдаты, бросившись к берегу. – Веласкес!
Сеньор Нарваэс, все еще разговаривавший с Дульчанчеллином, услышал шум и пришел на берег.
– Что случилось? – спросил он. – Отыщите его.
Спустя некоторое время группа солдат принесла его тело и приволокла утонувшую лошадь. Никто не проронил ни слова. Мы расступились, пропуская процессию, пока она не дошла до сеньора Нарваэса. Казалось, солдаты принесли губернатору священные дары, но тот мрачно посмотрел на них и обернулся к пажу.
– Чего ждешь? – спросил он. – Пусть выроют могилу.
* * *
Отец Ансельмо, на долю которого выпало читать заупокойную молитву, говорил дрожащим голосом, но неспешно. Он вспоминал о Хуане Веласкесе как о простом человеке с простыми заботами: уроженец Кадиса, верный муж своей жены и отец троих детей.
– А еще он был солдатом, – произнес отец Ансельмо. – Человеком, верно служившим своей стране в битве при Павии, любившим песни и вино. Иногда даже слишком.
Солдаты многозначительно закивали, скрывая улыбки.
– Что еще я хочу сказать, – добавил монах. – Он был такой же, как и все мы, – обыкновенный человек в необыкновенных обстоятельствах.
Слова отца Ансельмо, столь отличавшиеся по тону от речей викария на Рио-Оскуро, подействовали на солдат. Вместо того, чтобы принять смерть одного из них как неизбежную цену завоевания, они начали жаловаться на губернатора. Почему он не прислушался к совету плотника и не подождал до утра? Он слишком спешил с переправой через реку. Если бы он отдал приказ подождать, Веласкес остался бы жив.
Но, как я уже говорил, губернатор умел обращаться с солдатами. Сразу же после похорон он приказал разделать погибшую лошадь, а порции мяса раздать каждому члену отряда, включая носильщиков и рабов. До того момента наши пайки состояли из кукурузы, захваченной в прошлой деревне, поэтому все были очень благодарны за мясо, хоть никому и не нравилось то, каким образом оно нам досталось. А губернатор объявил, что в честь погибшего река будет названа Рио-Веласкес. После этого ворчать перестали.
Утром люди Дульчанчеллина перевезли нас всех с одного берега на другой на своих богато раскрашенных долбленках, ритмично погружая весла в воду в борьбе с течением. Вода струилась быстро и была прозрачна, а вокруг валунов, разбросанных то тут, то там по речному дну, она покрывалась белой пеной. Солнце еще поднималось на востоке, и небо было темно-голубым, окруженное со всех сторон глубокой зеленью сосен. Когда пришло время губернатору садиться в лодку, Дульчанчеллин вышел вперед и указал на страусовые перья.
– А… – произнес губернатор. – Хочешь получить их?
Он со смехом выдернул разболтавшееся перо из шлема и передал его касику, который тут же воткнул его среди прочих ярких перьев своего головного убора, словно король, добавляющий еще один драгоценный камень в свою корону. Наконец Дульчанчеллин поднял руку, прощаясь с нами. Он стоял в окружении свиты и наблюдал, пока последний из нас не покинул пределы его царства.
Мы прошли всего около лиги в направлении Апалача, когда двое солдат пришли к губернатору, волоча за собой молодого поселенца. Его поймали на краже корзины с кукурузой, и солдаты требовали наказания. Губернатор сказал, что наказание будет соразмерно тяжкому преступлению, но сейчас на это нет времени.
– Мы можем заковать его в железо, когда дойдем до Апалача, – объявил он.
В следующие десять дней эта фраза стала расхожей среди солдат. Когда дойдем до Апалача, вор будет наказан. Когда дойдем до Апалача, индейцы не станут сопротивляться. Когда дойдем до Апалача, у нас будет вдоволь еды и воды. Когда дойдем до Апалача, построим селение. Когда дойдем до Апалача, все получим повышение. Когда дойдем до Апалача, каждому достанется мешок золота и два мешка золота. Когда дойдем до Апалача, мой хозяин станет богат. Когда дойдем до Апалача, я обрету свободу.
6. Рассказ о продаже
Конец нашему счастью наступил в 928 году Хиджры. Нередко приходится слышать, что почва Дуккалы настолько богата, что способна родить не только выносливую пшеницу, но и нежные артишоки, но в тот год не выпало ни единого дождя и случился неурожай. Старики цокали языками и говорили, что в жизни не видели такой засухи. Мужчины и женщины стекались в Аземмур со всей провинции, чтобы занять денег, найти работу или продать овец и коров, которых больше не могли прокормить. Мои дяди заметили, что заказов стало меньше обычного. Они долгими днями мели полы и гоняли мух. Вскоре улицы наполнились детьми-попрошайками со вздувшимися животами и волосами цвета меди.
Но наши беды не затрагивали португальцев, живших в городе: они по-прежнему возили золото и шерсть в Порту и отправляли ковры, платья и прочие тканые изделия в Гвинею. Более того, засуха и голод, которые испытывали мы, делали их торговлю более прибыльной, потому что цены на шерсть упали так низко, что они могли покупать больше. В тот год происходило странное. Земледельцам, не имевшим ни денег, чтобы заплатить португальский налог, ни зерна, чтобы продать на рынке, приходилось отдавать в уплату собственных детей. Девушки брачного возраста стоили две арробы[19] пшеницы, мальчики – вдвое больше.
