пряталось избавление от наших бедствий и нужно было его только найти. В городе стояла тишина – собак и кошек уже давным-давно переловили и беззастенчиво съели. Внутри городских стен даже грызуны попадались редко. Я искал что угодно: еду, чтобы съесть, товары, чтобы поторговаться за них, богачей, чтобы молить их о милосердии. Но все, что я видел, – таких же людей, как я, с осунувшимися лицами и изможденными голодом и болезнями телами, придававшими им сходство с джиннами. Отчаяние мое было так велико, что я готов был пойти хоть к самым вратам ада, если бы знал, что это спасет мою семью от голода.
* * *
Я пробирался сквозь толпу, собравшуюся в порту. Умм-эр-Рбия была спокойна, и в меркнущем свете дня ее воды приобрели цвет теней, а небо стало серым, будто спина макрели. Солдаты со своих постов наблюдали за слугами и рабами, таскавшими ящики на португальские корабли или обратно на берег. Я держал своих братьев за руки, боясь потерять их в людском потоке, но чувствовал, что уже потерял себя. Бедная моя мать сказала мне в то утро слова, которые не шли у меня из головы.
– Мустафа, – сказала она. – Нет, только не это.
Но мне было суждено пренебречь ее советом, как раньше я пренебрег отцовским.
– Мама, – ответил я. – Другого выхода нет.
– Выход есть, – покачала головой она. – Выход есть всегда, если осмелишься его вообразить.
Да простит меня Аллах, но мне показалось, что она говорит ерунду. Должно быть, это чувство отразилось и в моем взгляде, потому что она взглянула на меня с печалью и начала пересказывать историю моего рождения. На этот раз мать рассказывала ее, чтобы подготовить свое сердце к боли расставания – ей было проще отпустить меня, осознавая, что мой уход был предопределен. Я терпеливо ее выслушал, как и всегда, но, когда она закончила повествование, не стал думать об этой истории или о ее значении. Вместо этого я думал, что разбил сердце отцу и что моя жертва может искупить эту вину, пусть он этого уже и не увидит. Когда я наконец собрался уходить, мать встала в дверях, и на фоне ярко освещенного двора четко вырисовался ее силуэт. Такой я и помню ее даже сейчас, спустя столько лет. Она все еще звала меня по имени, когда я закрыл за собой голубую дверь.
В порту я увидел богатого португальца, которого тут же узнал, – он часто заходил в мастерскую моих дядей и покупал сундуки, стулья и угловые столики для своего дома в Лиссабоне.
– Сеньор, – позвал я его. – Сеньор Аффонсу.
Это был невысокий мужчина с основательным носом и плотно сжатыми губами. Он был одет в красный жилет, а темные чулки были заправлены в свеженачищенные сапоги. Правая ладонь лежала на эфесе шпаги. Я точно знал цену, которую получил бы за каждый из этих предметов, будь они моими. Жилет и чулки, сделанные из хлопка, заинтересовали бы разве что приказчика или нотариуса. А вот шпага стоила по меньшей мере двадцать реалов. Когда я понял, что делаю, мне захотелось развернуться и уйти, но Аффонсу уже заметил меня. В его глазах промелькнуло удивление. Взгляд сместился с меня на близнецов, потом снова на меня. Думаю, он и без слов понял, что мне от него нужно. Он не спросил, знаю ли я, какой будет жизнь после того, как корабль пересечет реку, после того как он покинет Аземмур и отправится вдоль побережья в христианские земли.
– Ты уверен, что хочешь этого? – спросил он.
Я посмотрел на своих братьев. Их волосы уже начали рыжеть, а под испуганными глазами торчали обтянутые кожей скулы. Они смотрели на меня непонимающим взглядом.
– Да, – ответил я. – Уверен.
– Тогда идем со мной, – сказал Аффонсу.
Мы последовали за ним через причал к одному из купцов. Нам навстречу поднялся мужчина с лысой головой, напоминавшей яйцо. Португальцы пожали руки, но купец стоял, чуть склонив голову в знак уважения к капитану. Они о чем-то коротко переговорили вполголоса, потом оба обернулись и посмотрели на нас.
– Он говорит по-португальски, – сказал Аффонсу, указывая на меня.
– Это правда? – спросил лысый по-португальски.
– Да, – ответил я на том же языке. – Я работал с португальскими торговцами.
Купец кивнул Аффонсу, словно подтверждая, что добрый капитан не соврал. Длинной палкой он потыкал в покупаемую собственность и решил, что мускулатура развита достаточно, а руки сильны. Глаза на вид были здоровы. Все зубы были на месте. Он предложил цену: десять реалов. Торговля заняла некоторое время, потому что я старался получить наилучшую цену. На продажу я согласился лишь тогда, когда стало ясно, что купец готов отказаться от сделки и пятнадцать реалов – и в самом деле та сумма, больше которой он платить не готов.
Узкую контору писца, оформлявшего сделку, освещал неровный свет свечи. Наши тени плясали на стене за его спиной: моя – высокая и тревожная и их – поменьше и тоньше, чем можно было ожидать для мальчиков двенадцати лет, совершенно не подозревавших о том, что за торговля происходит у них на глазах. Писец спросил мое имя. Из-за нехватки зубов его голос звучал неестественно ласково.
– Мустафа ибн-Мухаммад ибн-Абдуссалам аль-Замори, – ответил я, назвав себя, своего отца, деда и родной город.
Нарочито медленно писец открыл журнал и окунул перо в чернила.
– Мустафа. Пятнадцать реалов.
Вот и свершилось. Из всех договоров, которые я подписывал, это был, наверное, тот единственный, подписания которого мой отец никак не мог себе представить, потому что продавал я то, что не подлежало продаже. Он отдал меня в руки неизвестности и стер имя моего отца. Я не мог тогда знать, что стереть предстоит еще многое.
– Возьмите, – сказал я, отдавая деньги братьям.
Яхья понял первым, и его глаза расширились от ужаса. Но и до Юсуфа дошло быстро.
– Нет! – закричал он.
Выхватив деньги из моих рук, он попытался вернуть их португальскому писарю, но тот смотрел на него бесстрастным взглядом человека, привычного к подобным сценам в его кабинете. Юсуф, всегда бывший более чувствительным, заплакал. Он потянул меня за рукав, просил вернуться домой вместе с ним.
Я притянул братьев к себе.
– Я вернусь, – пообещал я не потому, что верил в это, а потому что не знал, что еще сказать.
Я никогда больше не услышу их шутливых перебранок в постели рядом с моей по вечерам, мне никогда больше не придется расталкивать их к утренней молитве, никогда не выпадет сидеть рядом с ними и есть с одного блюда, никогда
