не доведется видеть, как они бегут навстречу, увидев, как я выхожу из-за угла. Мне будет не хватать всего этого, да и много другого. Я наказал им защищать мать и сестру в мое отсутствие, быть хорошими сыновьями нашим дядям и тратить деньги с умом. Если их хватит до следующей осени, мои родные могут спастись.
До сих пор помню, как плакали они тогда, как содрогались их костлявые тела, прижимаясь ко мне, как их теплое дыхание согревало мою щеку. Сейчас, оглядываясь назад, я удивляюсь, что мне достало сил отпустить их и уйти, но именно это я и сделал. Наверное, некоторые вещи невозможно по-настоящему объяснить.
Я взошел по корабельным сходням следом за остальными рабами. Кто-то из них был захвачен в конных набегах в Дуккале или Сингане. Других продали семьи, чтобы уплатить португальский налог. Но подавляющее большинство из них – сто тридцать человек только на моем корабле – отдали себя в кабалу даже не за деньги, а за обещание еды один раз в день. В конце концов все мы – похищенные или купленные, проданные другими или продавшие себя сами – поднялись на борт корабля. Солдат отвел меня на нижнюю палубу, где меня приковали кандалами к другим мужчинам, которых посадили напротив ряда женщин, а детей поместили между нами. В одном конце палубы были загоны для животных, а в другом – ящики, полные товаров. И повсюду, повсюду висел запах рабства и смерти.
7. Рассказ об Апалаче
В походе к столице Апалача я утешался мечтами. Я представлял себе торжественный вход – не такой пышный, как вход Тарика ибн-Зияда в Толедо, нет, совсем не такой, потому что знаки, которые попадались нам после высадки на берегу, были более скромными; но все равно впечатляющий, – победу для моего хозяина и шанс для меня. Мне не всегда удавалось полностью погрузиться в мир фантазий, и помню, как биение моего сердца ускорялось всякий раз, когда до меня долетали признаки чужого присутствия – внезапное хлопанье крыльев, треск древесной ветки или далекий зов какого-то животного. Но я пытался.
Часто в нашу сторону летели стрелы, пугая нас и вынуждая остановиться. Эти стрелы представляли собой замечательное зрелище: довольно длинные и такие острые, что могли пробить ствол сосны толщиной в ладонь. Солдаты бросались в кусты в поисках стрелков, но дебри неизменно смыкались за ними, скрывая их от наших глаз. Индейцы не препятствовали нам углубляться в их земли, поэтому вызывало тревогу осознание того, что за нами следят, а мы не знаем, кто именно и сколько их скрывается в зарослях.
Однажды утром разведчики губернатора – двое индейских пленников и испанский солдат с Кубы – сообщили, что видели большой город, больше, чем Портильо или Санта-Мария. Они были уверены, что это Апалач. Апалач! Весть разлетелась по всей колонне на устах солдат, поселенцев и рабов, мгновенно оживив честолюбивые мечты, как явные, так и тайные, которые мы питали с тех пор, как впервые услышали о золоте. Когда сеньор Нарваэс приказал нам остановиться на привал, отряд нетерпеливо зароптал.
– Зачем? – спрашивали люди. – Сейчас не время для привалов.
Но губернатор снова созвал всех своих советников. Викарий, нотариус, казначей и все капитаны собрались вокруг губернатора, повернувшись к нам спиной и закрыв его от наших любопытных взглядов. Хозяин приказал мне накормить и напоить Абехорро, поэтому на этот раз я не слышал, что говорили на совете. Помню, небо было великолепно-голубое, и легкий ветерок смягчал летний зной. Вокруг нас сладко пахло акацией, и этот аромат милосердно скрадывал запах солдат и лошадей. Вопреки обыкновению, я не слышал, чтобы кто-нибудь спорил по поводу нужных вещей, вроде ножа или куска веревки, или даже маленьких предметов роскоши, вроде широкополой шляпы. Думаю, всем просто не терпелось теперь попасть в город, и губернаторский совет казался ненужной задержкой.
Сеньор Дорантес вернулся через несколько мгновений в сопровождении, как обычно, сеньора Кастильо.
– Принеси мне попить, – сказал он.
Я принес флягу с водой – вино закончилось еще неделю назад, – и он сделал несколько осторожных глотков, поглядывая на группу офицеров в отдалении, которые все еще беседовали с губернатором. Рядом испуганно заржал Абехорро. Я погладил его по шее и оглянулся в поисках того, что могло его напугать, но увидел только дуб с поникшими от жары кожистыми листьями.
– Тише, Абехорро, – сказал я. – Тише.
Сеньор Дорантес прикусил нижнюю губу, опаленную солнцем, и слизнул выступившие капельки крови.
– Почему он? – спросил он. – Почему именно он? Какие у него есть умения и качества, которых нет у меня?
Я проследил за полным зависти взглядом хозяина – он уперся в сеньора Кабеса-де-Ваку. Положив шлем на сгиб руки, казначей другой рукой показывал на ящик с мушкетными пулями. Весь его вид говорил об откровенности: открытое лицо, спокойный голос, усердие, с которым он исполнял приказы губернатора. Именно эта откровенность делала его менее популярным среди солдат, хоть он никогда им не грубил.
– Я сражался вместе с королем против комунерос[20], – ткнул себя большим пальцем в грудь сеньор Дорантес.
– Он тоже, – спокойно ответил сеньор Кастильо.
– Вот я о том и говорю. Почему Обезьянья Башка, а не я? У меня больше опыта.
Абехорро заржал снова.
– Там ничего нет, – прошептал я ему, почесывая коню бок, но на всякий случай начал внимательно разглядывать деревья позади нас.
– А как насчет капитана Пантохи? – спросил сеньор Дорантес. – Каждый знает, что этому человеку можно доверить собственную жизнь. Или Пеньялосы? Или даже Теллеса? Почему именно он?
До сих пор сеньор Кастильо казался безразличным, но теперь в его голосе появилась нотка обиды.
– Друг мой, просто Кабеса-де-Вака согласен с губернатором.
– В чем?
– Что надо продолжать поход вглубь суши без связи с кораблями.
– Пантоха тоже с ним согласен. Но его не отправляют на задание.
Сеньор Кастильо запустил пятерню в каштановые волосы.
– Может быть, дело в том, что он – казначей.
– Тем больше причин оставить его в лагере. Это слишком опасно для человека вроде него. Он должен охранять королевскую долю, а не добывать ее.
Сеньор Кастильо не ответил. Он снял перчатки и медленно начал расстегивать пряжки на ботфортах. Новость о предстоящем набеге на Апалач уже разлетелась по лагерю, и солдаты стояли взволнованными группами, ожидая, кого из них выберут для этого задания. Когда сеньор Кабеса-де-Вака запросил десять всадников, вызвались, расталкивая друг друга локтями, двадцать пять человек. Для пехоты он отобрал сорок человек из тех, кто пришел вместе с ним на его корабле и кого он уже знал.
