дерева. Солдаты потянулись к шпагам и мушкетам, готовые вступить в бой при первых признаках враждебности, но Камаша просто опустил древко копья на землю с громким стуком. И в этот миг на городскую площадь вылетела туча бабочек такого вида, какого я не видел ни в Барбарии, ни в Кастилии. У них были большие оранжевые крылья, расчерченные черными прожилками и усыпанные белыми точками. Я поразился, увидев, как сотни насекомых пролетают через Апалач в такой момент. Они появились сразу же после того, как касик ударил копьем по земле, и казалось, что это он их призвал. На мгновение все оторопели.
Но губернатор вскоре вернулся к расспросам. Он снял с мизинца золотое кольцо и показал его касику, спрашивая, где можно найти такой металл в этих землях. Камаша и его помощник не обратили на кольцо ни малейшего внимания. Они разразились громкими криками, которые подхватили воины, стоявшие за их спинами.
– Верните им женщин, – тихо взмолился я. – Верните им женщин.
– Ты что-то сказал, мавр? – обернулся ко мне сеньор Дорантес.
Я и не понял, что произнес это вслух, поэтому непонимающе уставился на удивленного хозяина.
Но тут вмешался Диего.
– Дон Панфило, – сказал он. – Верните им женщин. Вот чего требует касик.
Губернатор притворился, что не услышал. Бабочка села ему на руку чуть ниже латного налокотника, но он не обратил внимания. Вместо этого он протянул золотое кольцо, поднося его ближе к лицу Камаши, словно касик был подслеповат. Эта наглость взбесила апалачей, и один из них бросил копье в открытую дверь хижины.
– Он угрожает нам! – закричал паж.
Крик словно разбудил сеньора Нарваэса. Как актер, вдруг вспомнивший свои слова, он опустил руку и шагнул назад. Казалось, он собирался что-то произнести. Может быть, очередное эффектное заявление.
В этот миг паж выстрелил из арбалета, попав помощнику Камаши в плечо. В ответ послышался громкий шум летящих копий и стрел, заставивший тех из нас, кто был лишен доспехов, пригнуться к земле. Присев на корточки, я увидел рыжую кобылу, упавшую на бок и жалобно заржавшую от боли. Ее глаза побелели, ноздри раздувались. Остальные лошади ржали, трясли головами и натягивали привязи, пытаясь освободиться. Облако бабочек беззвучно отлетело от нас и осело на сосне.
За моей спиной слышались крики и шум. Некоторые солдаты были ранены, кто-то бросился наутек, а остальные заряжали мушкеты и аркебузы. Какой же ужасной мощью обладало это современное оружие! Едва раздались выстрелы, с десяток апалачей попадали на землю. Те, в кого не попали, были так ошеломлены, что бросились бежать, уволакивая раненых товарищей. В считаные мгновения городская площадь снова опустела.
Сеньор Альбанис, нотариус, бросился к лежащей лошади – его лошади – и положил ладони на ее шею, куда попала индейская стрела. Она вошла очень глубоко.
Взбешенный губернатор обернулся к своему пажу.
– Ты должен был дождаться приказа!
– Но дикари собирались напасть… – оправдывался паж.
– Твои действия только что стоили нам лошади.
– Я только защищал вас.
Сеньор Альбанис поднял голову. Его глубоко посаженные глаза обычно придавали ему мрачный вид, но сегодня они казались безумными.
– Ты только что убил мою лошадь, болван!
– Это не я, – ответил паж. – Это дикари.
– Альбанис, можете взять одну из вьючных лошадей, – сказал губернатор.
Но, как и другие всадники, нотариус был очень привязан к своему животному, и это предложение ничуть не усмирило его гнев. Ему было особенно тяжело услышать, как губернатор приказал разделать погибшую кобылу на мясо. Потом, в тот самый миг, когда губернатор обернулся к нотариусу, чтобы принести ему соболезнования, на крышу близлежащей хижины упал огненный шар. За ним последовали другие, и с десяток домов запылали прежде, чем мы успели что-то предпринять.
– Воды! – наконец приказал губернатор. – Живо!
Атака застала нас врасплох, и понадобилось немало времени, чтобы найти окна и составить цепочки, передававшие воду от резервуара к горящим домам. Однако, когда на крытые соломой крыши полилась вода, воздух наполнился густым серым дымом, разъедавшим глаза и мешавшим видеть. Повсюду вокруг я слышал кашель усталых людей, топот перепуганных лошадей и плач женщин в святилище.
Потом раздались крики воинов. Они выламывали двери святилища, чтобы освободить женщин и детей. Часть солдат покинула цепочки, по которым передавали воду, чтобы биться с индейцами, но другие остались, пытаясь спасти еду и припасы от огня. Поэтому вокруг царило замешательство, усиливавшееся оттого, что мы не могли расслышать команд губернатора, голос которого тонул в криках и плаче. В конечном счете каждый поступал так, как считал лучшим. Мой хозяин решил сражаться. Несмотря на дым и шум, он вскочил на Абехорро и направил его на индейцев, стараясь затоптать как можно больше из них.
Я спрятался в ближайшем убежище – в палатке столяра. Земля вокруг была усыпана кусками дерева и веревок, оставшимися от работы, брошенной, когда мы вошли в город. Вдоль стены аккуратным рядком висели молотки, пилы и топоры, напомнившие о столярной мастерской моих дядей, и я сразу почувствовал себя в безопасности. Наверное, именно это чувство и заставило меня выглянуть, чтобы попытаться рассмотреть поле боя.
– Пусть забирают женщин! – крикнул кто-то. – Найдите касика!
Приказ удивил меня. Неужели в этом безумии появился проблеск здравого смысла? Я обернулся на голос и не заметил разрезавшей воздух индейской стрелы, предназначенной мне. Она ударила в бедро. Ногу пронзила боль, от которой перехватило дыхание и притупились остальные чувства. Времени на раздумья не было, потому что воин, ранивший меня, уже накладывал на тетиву новую стрелу. Времени мне хватило лишь на то, чтобы схватить топорик и бросить в него. Меня обдало чем-то теплым, и я сразу понял, что это кровь. Мертвый индеец рухнул на землю.
Я откинулся обратно в палатку, едва не лишившись чувств от содеянного и от боли. Из бедра по ноге ручейками заструилась кровь. Теперь оставалось только вынуть стрелу, что я постарался сделать поскорее, вырывая вместе с ней куски мяса и волосы. Только тогда я услышал собственный вопль боли, к которому примешивалось странное чувство облегчения оттого, что остался в живых.
* * *
Сеньор Нарваэс решил оставить касика в заложниках, чтобы обезопасить нас от нападений апалачей, но следующие несколько дней индейцы беспрестанно атаковали нас. Когда мы шли к реке за водой, когда собирали свежую кукурузу в поле, когда пытались собирать хворост вокруг города, всякий раз мы подвергались нападению. Губернатор приказал использовать для костров деревянных идолов из святилища, к реке за водой и в поля за кукурузой он отправлял солдат в кольчугах, а на входах в Апалач были расставлены часовые с мушкетами и
