и ее арабское название одновременно восхитило меня знакомым звучанием и оттолкнуло напоминанием о моем личном унижении. В Севилье не было причалов, как в Аземмуре, поэтому на берег реки нас везли на лодках. Над головой раскинулось бирюзово-синее небо, расчерченное черными мачтами и белыми парусами.
На берегу человек с лицом, скрытым желтым платком, отделял здоровых от увечных, крепких от слабых, молодых от старых. Он ткнул в меня палкой и указал на первую шеренгу. Вокруг гудел порт: моряки, офицеры, грузчики и писцы спешили по своим делам. Помню, двое мужчин, стоявших возле высокой груды ящиков, громко ссорились, и один из них схватил другого за воротник. За портом медленно просыпались ото сна угловатые белые здания города. По булыжным мостовым со скрипом катились телеги. Издалека слышался стук лошадиных копыт. Я знал, что где-то отец сидит за утренней трапезой в окружении семьи. Где-то ребенок получает миску молока. Где-то брат закрывает за собой дверь дома, отправляясь на работу. А я находился здесь, в порту, готовый к перепродаже.
Человек в красном платке собрал дюжину рабов, как селянин собирает яйца или пекарь – булочки, привязал нас за руки друг к другу толстой веревкой и повел прочь из порта. Путь был долгий и мучительный, потому что мы ослабели от голода и неподвижности. Время от времени кто-то из нас падал, и приходилось помогать ему встать, но наша жалкая процессия не привлекала заинтересованных или любопытных взглядов множества проходивших мимо нас людей. Каждый шел по своим делам без малейшего промедления. У поворота дороги я впервые заметил внушительную башню, напоминавшую минареты моей родины.
– Как называется эта башня? – спросил я у человека в красном платке.
– Хиральда, – ответил он, не оборачиваясь.
Я когда-то слышал о Хиральде – ее построили султаны династии Альмохадов, взяв за образец мечеть Кутубия в Марракеше, – и даже представлял себе, что однажды увижу ее, но никак не думал, что при таких обстоятельствах.
За углом от Хиральды мы остановились перед высоким зданием с большой деревянной дверью и внушительным фасадом. Когда мы поднимались по мраморным ступеням, один из старших мужчин в нашей группе поскользнулся и упал, а мы все грудой повалились на него. Работорговец зацокал языком, потому что мы его задерживали – его долгий день, и так полный забот, стал еще труднее из-за нашей неуклюжести. Упавший встал, прикрывая ладонью сломанный зуб и окровавленные губы, а торговец дернул за веревку и повел нас к входу.
Нас привели к имаму христианской веры – мужчине с веснушчатым лицом и бесцветными глазами, говорившему на древнем языке, которого я не понимал. Я не мог уловить закономерностей в словах, которые лились рекой из его уст, но все равно слушал, чтобы не думать о голоде и жажде. На нем было безупречно белое одеяние с покрытыми искусной вышивкой краями. У него за спиной витражное стекло окрашивало утренний свет в разные оттенки красного, желтого и синего. Хоть меня и учили не доверять изображениям людей, я не мог отвести взгляда от белой женщины с младенцем на руках и ярко наряженных мужчин, собравшихся вокруг нее. Они казались отстраненными от нашего нечистого и недостойного мира, погруженными в собственную историю и равнодушными к сцене, разворачивавшейся у их ног.
Будучи самым высоким в семье, я привык склонять голову, входя в двери дома, и видеть собственные торчащие колени, когда садился рядом с дядями. Но здесь, в этой церкви с высокими потолками, я чувствовал себя маленьким и беспомощным. Мои руки были связаны между собой и привязаны к рукам соседей. Если один из нас шевелил рукой или ногой, чтобы принять позу поудобнее, работорговец дергал за веревку, чтобы вернуть непокорного на место. Священник захлопнул книгу и положил ее на столик перед собой. Он кивнул торговцу, который вытолкнул вперед первого раба – женщину с широко посаженными глазами навыкате. Пальцы священника прочертили в воздухе крест над ее лицом и грудью. Я смотрел на него, не мигая, и все это время думал о значении этого действия и почему он повторял это действие с каждым из нас. Только значительно позже я понял его значение. Я вошел в церковь слугой Аллаха, Мустафой ибн-Мухаммадом ибн-Абдуссаламом аль-Замори, а вышел Эстебаном. Просто Эстебаном, одним жестом лишенным веры и предков.
Работорговец вывел нас из собора. Он снова натянул красный платок на нос, защищаясь от вони своих подопечных. С проворством человека, решившего успеть за день как можно больше, он повел нас обратно в порт и в загон для рабов, охраняемый собаками. По правде сказать, в охране не было необходимости, потому что мы так устали и изголодались, что никому не хватило бы сил далеко убежать. Четыре женщины из нашей группы сбились в кучу в дальнем конце загона. Мне было трудно разговаривать с ними, потому что они говорили на другом диалекте тамазигхта[21], но постепенно мне удалось выяснить, что это дочери сельских жителей, сильно пострадавших во время засухи. Двое мужчин рассказали, что они из Гвинеи и были проданы на тамошних невольничьих рынках, потом перевезены в Аземмур, а оттуда – в Севилью. Перед самым закатом человек принес нам миски с холодной похлебкой. Мы произнесли имя Всевышнего перед трапезой, каждый на своем языке и по своему обычаю, и жадно принялись есть.
Я спал на соломенном тюфяке, от которого к утру ужасно зачесалось все тело, и пытался уснуть. Но сон не шел. Вдали я слышал шум Гвадалквивира и вспоминал Яхью, который, несмотря на все мои попытки, так и не научился плавать. Он никак не мог одолеть свой страх перед водой на время, достаточное, чтобы войти глубоко в Умм-эр-Рбию. Как же дразнил его Юсуф! Я старался защищать его от издевок других мальчишек, купавшихся в реке, но в конце концов он всегда начинал плакать. Иногда в период нереста из воды выпрыгивали рыбы, и я пытался поймать их, чтобы Яхья, увидев это, наконец захотел оставить безопасный берег. Но рыбы всегда оказывались слишком скользкими, и мне никак не удавалось их поймать. Сумеет ли Юсуф научить брата тому, чему не смог научить его я?
Несмотря на тихий шелест реки, чужой город наполнял меня ужасом. Я долго ворочался на своем ложе, пока не понял, почему вокруг казалось так тихо и безлюдно – я не слышал призывов к молитве. В Аземмуре я слышал их пять раз в день, каждый день своей жизни. Утренняя молитва будила меня, полуденная подсказывала, что пора поесть и отдохнуть, дневная приводила в чувство после долгого сна, закатная завершала мой
