именно из-за неутолимого желания удовлетворить обе он меня и продал. Но мне не стоит забегать вперед.
Родригес родился и вырос в Севилье и знал многих жителей года. Годами он был мелким торговцем, жившим на доходы от узкой лавочки вроде тех, какие можно было увидеть на базаре Аземмура, не имея за душой ничего, кроме пары десятков рулонов плохонького бархата. Но Родригес был мечтателем. Ему нравилось смотреть, как приходят корабли из Индий – новооткрытых земель на краю империи, – и представлять себе сокровища в их трюмах. В Торре-дель-Оро[22] он видел, сколько золота, серебра и драгоценных камней привозят из Мексики – однажды ушло три дня на то, чтобы разгрузить всего одну каравеллу. Были там и другие товары, – товары, которые мог свободно приобрести любой, у кого было достаточно денег: кипы хлопка, ткани, богатые гобелены, мелкие украшения, экзотические яства.
И случилось так, что однажды, печально прогуливаясь по Ареналю[23], он столкнулся с Кристобалем Диасом, другом, которого не видел с десяток лет, с тех пор как еще юнцами они бродили в поисках дешевого вина и дешевых женщин. Пока Родригес усердно служил учеником у купца, Диас продолжал шляться по тавернам, пока не спился и в конце концов не исчез из квартала. А теперь он щеголял в превосходном дублете и добротных сапогах с видом бывалого солдата.
– Где тебя носило столько лет? – спросил Родригес.
– В Новой Испании, – ответил Диас.
Он начал рассказывать о своих путешествиях на Эспаньолу и Кубу, где принял участие в походе на деревню Камагуэй и захвате местного вождя по имени Атуэй. Но ужасные преступления, свидетелем которых Диас стал в Индиях, вызвали в нем внутреннюю перемену, и теперь он готовился вступить в орден францисканцев. Чтобы искупить свои грехи, он хотел избавиться от принадлежавшего ему груза хлопка, для чего и явился в Ареналь. Родригес купил хлопок за десять тысяч мараведи и продал впятеро дороже купцу из Толедо. Прибыль позволила ему наконец-то принять участие в торговле индийскими товарами. Это было в 926 году Хиджры. И вот теперь, всего три года спустя, дело Родригеса расширилось достаточно, чтобы он мог купить себе раба.
И этим рабом стал я.
Я последовал за Родригесом до его дома в Триане, где он позвал жену посмотреть на свое приобретение. Доротея Родригес появилась в дверях столовой, одетая в строгое черное платье с серой отделкой. На мгновение она замерла, глядя на меня широко открытыми от удивления глазами. С ее правой руки свисала длинная нить четок. Поджав губы, она пересекла двор и остановилась передо мной. Она тут же вскинула ладонь к носу, прикрываясь от смрада, исходившего от моей грязной одежды.
– Бернардо! – обратилась она к мужу. – Бернардо, что ты наделал?
– А на что это похоже?
– Ты уверен, что мы можем себе это позволить?
– Я заплатил всего двадцать пять дукатов.
– О, Бернардо!
– Вернуть его я не могу, если ты об этом.
– Но это же еще один голодный рот.
– Об этом не беспокойся.
– Он хотя бы крещеный?
– Конечно. Его зовут Эстебан.
– И ты собираешься держать его в доме?
– Да. А где еще?
– Как ты будешь держать его здесь, вместе с детьми?
– Я буду запирать его на ночь, если тебе так будет спокойнее.
Когда хозяйка дома подошла ко мне, я отвел глаза, но теперь поднял голову. Она приложила руки к груди и опустила на них подбородок. Пока она рассматривала меня, Родригес принес старое одеяло и указал мне на чулан за кухней.
– У него хитрый вид, – сказала она ему.
– Скорее, у него голодный вид.
– Только потом не жалуйся, если он украдет твои деньги.
Родригес тяжело вздохнул и повел меня в каморку, которая должна была служить мне домом. Разговор, свидетелем которого я стал, повторялся в том или ином виде почти каждый день. И статью, и характером мой хозяин и его жена были полными противоположностями. Он был плотный и приземистый, она – худая и высокая. Он любил рисковать и пробовать новое, она была очень осторожна и строго следовала привычным порядкам. Он был честолюбив, она удовлетворялась своим положением в жизни. Короче говоря, они казались очень неожиданной парой, но сумели обратить свои различия в предмет для добродушных шуток, и между ними образовалась связь, которую такие свойства их характера делали лишь прочнее.
* * *
Переход от свободы к рабству оказался хуже смерти. Это было перерождение в совершенно чужом мире со странными обычаями и невыносимыми правилами. Мне пришлось выучить все, что не разрешалось делать: говорить на родном языке, собираться в трактире с другими рабами, бегать по улицам, носить оружие, смотреть на кастильских женщин, спать после рассвета, ездить в карете, не подчиняться приказу, шутить, жаловаться или не соглашаться – и с каждым днем список становился длиннее.
По утрам я следовал за Бернардо Родригесом в Торре-дель-Оро или в Каса-де-Контратасьон[24] и молча ждал, пока он встречался с поставщиками и совершал сделки. Работа была мне достаточно знакома, и мое чутье и подготовка пришлись здесь кстати: в первую неделю работы я нашел ошибку в учетных книгах и заметил два поврежденных ящика до того, как их погрузили на телегу. Вернувшись на склад, он осматривал хранившиеся там товары, назначал цену продажи и принимал покупателей, которые приезжали далеко с севера, даже из Валенсии. Но я не мог вернуться домой в назначенный час с сознанием, что дневные труды окончены и теперь я волен распоряжаться своим временем, используя или транжиря его по собственному усмотрению. Словно лошадь или мул, я должен был продолжать работу, пока меня от нее не оторвут.
– Пора заканчивать, – сказал мне хозяин однажды вечером.
– Да, сеньор, – ответил я и принялся мести полы.
И тут из темноты, с мокрой от дождя улицы донесся голос:
– Родригес!
– Кто там? Выйди на свет, чтобы я тебя видел!
В лавку вошел мужчина среднего возраста с густыми светлыми волосами и большой родинкой на щеке. На груди у него, прямо над животом, висела кожаная сума. От него пахло лошадьми.
– Эррера! – воскликнул мой хозяин. – Как я рад тебя видеть! Когда ты приехал?
– Только сегодня вечером. В пути было много задержек из-за дождя.
Они долго расспрашивали друг друга о делах и обсуждали здоровье и болячки, прежде чем Эррера спросил, что нового в лавке.
– У меня есть шелк, лен, тафта, – сказал Родригес. – Немного саржи превосходного качества. И я только что купил этот прекрасный хлопок из Индий. Видишь, какой он мягкий?
– Сколько ты за него хочешь?
– По двадцать за рулон.
– Это грабеж!
– В Саламанке ты
