рабочий день и возвращала меня домой, а вечерняя вручала мою душу Аллаху. Теперь я остался один в этом мире. Единственное, что мне оставалось, чтобы сдержать слезы, – это лежать в темноте и молча взывать к Аллаху, пока не усну.
* * *
– Дамы и господа, вот прекрасный экземпляр! Негр из Аземмура, двадцати – двадцати пяти лет от роду. Высокий и широкоплечий. Немного худоват, но по осанке видно, что очень силен. Зубы хорошие. Пусть цвет десен вас не беспокоит – мавры чистят зубы ореховым корнем, который оставляет оранжевый оттенок. Что еще? Посмотрим. В журнале сказано, что он работал у купцов. Хорошо знает португальский и может немного изъясняться на нашем языке. Выгодное предложение – всего двадцать пять дукатов. Двадцать пять дукатов!
То, что я оказался на аукционе по собственной воле, ничуть не ослабляло моего страха. Дыхание участилось при виде помоста. Голос аукциониста смешивался с детским смехом, собачьим лаем и стуком молотков в какофонию, которая началась задолго до моего появления и продолжится еще долго после моего ухода. Где-то музыкант играл на флейте, но радостная мелодия не выделялась среди прочих звуков и не отвлекала от происходящего вокруг. Солнце отражалось в металлических блюдах лавки серебряных дел мастера напротив, и я отвернулся. Я встретился взглядом с маленьким мальчиком в темной одежде, который глазел на меня. Он хотел рассмотреть меня получше, и снял с головы шляпу с узкими полями. Его мать проворным движением вернула головной убор на место.
– Ради бога! – произнесла она звонким от раздражения голосом.
Среди рабов, ожидавших своей очереди, я заметил немало людей с двумя отметинами на щеках: одна – в форме свернувшейся змеи, а другая – в форме креста. Я отважился спросить у андалусийки, которая, как я слышал, сказала несколько слов по-арабски своей дочери, что означает клеймо на ее лице.
– Оно означает «раб», – ответила она, с любопытством посмотрев на меня.
Оглядевшись, я заметил, что ни у кого из чернокожих на рынке такого клейма не было. В Севилье цвет их кожи, как и моей, сам по себе служил клеймом.
Мою группу вывели на помост и заставили повернуться лицом к толпе. Несколько мгновений все мы, покупатели и рабы, оценивающе рассматривали друг друга. Покупатели искали рабов, наиболее соответствовавших их потребностям: домашнего слугу, работника в поле, носильщика, наложницу. Каждый хотел заключить выгодную сделку – получить самых сильных, здоровых и красивых рабов, заплатив как можно меньше. Рабы тоже разглядывали покупателей, гадая, кто из них окажется менее требовательным, менее скупым или менее жестоким, хоть их догадки и никак не влияли на результат.
Голос у аукциониста был громкий и сильный, как у городского глашатая в Аземмуре. Я вспоминал те времена, когда видел рабов на базарной площади родного города. Я никогда не думал об этих мужчинах и женщинах, никогда не размышлял о том, как они оказались в цепях, никогда не беспокоился о том, кого они оставили дома и кто скучает по ним и молится об их возвращении. Я проходил мимо и шел по своим делам, доставляя воск торговцу или покупая муку на ужин, почти не глядя на них. Позднее, исключительно из жадности, я и сам продавал рабов. Но теперь на аукцион был выставлен я сам, а где-то вдали люди шли по своим делам, едва взглянув в мою сторону.
Первый человек из нашей группы – тот, что споткнулся на ступенях собора, – ушел меньше чем за десять дукатов. Его быстро увел с помоста чумазый крестьянин, и я представил себе ожидающую его изнурительную работу, объедки, которыми ему предстоит питаться, амбар, где ему придется спать. Я с трудом сдерживал страх. Может быть, мне повезет больше. Может быть, я попаду к хозяину получше.
Аукционист, явно недовольный полученной ценой, отмахивался от мух. Он вызвал первую женщину из четырех в нашей группе. Без предупреждения он задрал ей платье. Положив ладонь ей на грудь, он объявил, что она молода и здорова и может принести немало детей. Ей оставалось лишь смотреть под ноги, сгорая от стыда, под крики мальчишек из толпы и сдавленные смешки девочек. В тот момент я возблагодарил Аллаха за то, что не родился женщиной и не подвергнусь подобному унижению.
Следующей была маленькая девочка, которая всего несколькими мгновениями раньше ковырялась палочкой в земле. Аукционист сказал, что из нее получится отличная домашняя прислуга, что она еще достаточно мала для обучения, но достаточно взрослая, чтобы не требовать особой заботы. Словно понимая, что она тоже может принять участие в представлении на помосте, она сделала оборот на цыпочках и улыбнулась толпе. Аукционист усмехнулся и назвал цену, но ее пришлось снижать дважды, прежде чем мать мальчика в шляпе подняла руку.
Вдруг я вспомнил, как мои работодатели в Аземмуре иногда поступали, когда получали слишком большую партию хлопка или стекла. Они тихо хранили товары на складе, чтобы не допустить падения цен из-за избытка предложения.
– Чем меньше клиент платит за покупаемые товары, – говорили они, – тем меньше он их ценит.
К стыду своему, должен сказать, что, глядя, как других рабов продают таким образом, я выпрямился в полный рост и постарался казаться настолько здоровым, насколько мог.
Подошла моя очередь. Голос аукциониста уже начал хрипнуть от крика.
– Прекрасный экземпляр! – выкрикнул он.
Веревка, стягивавшая мои руки, глубоко врезалась в кожу, но я сдержал искушение отмахнуться от мух, потому что не хотел привлекать внимания к запястьям. Два покупателя подняли указательные пальцы. Аукционист расхаживал по помосту, показывая на мои плечи, руки и ноги, и цена все росла и росла. Победителем аукциона, человеком, с которым мне предстояло провести следующие четыре с половиной года своей жизни, оказался купец по имени Бернардо Родригес. Забирая покупку, Родригес попросил аукциониста развязать меня.
– Он может сбежать, – предупредил аукционист.
– Этот мавр? – удивился Родригес. – Вы поглядите на него – ему далеко не убежать.
* * *
В глазах своих соплеменников Бернардо Родригес не был злым человеком. Каждый день он уходил на работу, унося за собой шлейф благословений, о которых просила Всевышнего его жена Доротея. У себя в лавке он легко заводил разговор с посетителями, не забывая расспросить их о здоровье престарелой тетушки или о судьбе отправившегося в путешествие сына. Иногда он играл со своими тремя детьми – Исабель, Санчо и Мартином – в тенистом внутреннем дворике своего дома, позволяя им ездить на себе верхом вокруг небольшого фонтана. В церкви он пел чистым голосом и отвечал искренним «Аминь!» на молитвы священника. Однако у Родригеса были две непростительные привычки, и
