продашь его вдвое дороже.
– Ты же бывал в Саламанке, верно? Никто там столько не заплатит.
– Конечно же заплатят. Такой хлопок привозят только из Мексики. Ты все распродашь еще до Пасхи.
– Что-то я сомневаюсь, жулик ты эдакий. Впрочем, давай, возьму небольшой отрез, а завтра дам тебе ответ.
– Эстебан, с чего это ты занялся уборкой? Принеси сеньору Эррере образец.
Поскольку Родригес никогда прежде не владел рабами, а я не бывал в рабстве, наши взаимоотношения строились на импровизации. Он устанавливал правила: «Всегда проверяй заказ!», потом менял: «Не вздумай трогать заказы!» Иногда он интересовался моим мнением о товарах, которые закупал, но, если я начинал советовать без спроса, велел мне молчать. Сегодня он мог быть обходительным и нетребовательным, а на следующий день – взыскательным и жестоким. Я обнаружил, что не могу позволить себе даже небольшого отклонения от маршрута при исполнении своих заданий, чтобы посмотреть на закат над Гвадалквивиром: любой миг задумчивости или праздности неизменно вызывал вопросы и внушения.
Я пытался найти утешение в молитве и обращался к Создателю единственным известным мне способом. Однажды я пал ниц за прилавком, обратившись на восток, к Мекке, в послеполуденной молитве, прося Аллаха спасти меня.
– Помоги мне найти дорогу домой, – шептал я. – Помоги мне, о всемилостивейший.
Вдруг я ощутил на шее тяжесть испанского сапога и умолк. В следующий миг мое лицо, оцарапанное о кирпичный пол лавки, врезалось в кувшин из Малаги.
– Встань, мавр, – приказал Родригес, продолжая при этом давить каблуком мне на шею.
По моим волосам и щекам текла кровь.
– Встань! – повторил он, но я не мог пошевелиться из-за пульсирующей боли в голове. От пинка в бок я согнулся пополам, а потом оказался на коленях, когда Родригес рванул меня за воротник рубашки. Избиения продолжались с такой утомительной частотой, что я перестал молиться и вместо этого перешел к молчаливому общению с Аллахом.
По вечерам, когда я приходил домой с Родригесом и видел, как дети бегут приветствовать его, я вспоминал о матери, которая всегда выходила, стоило мне закрыть за собой голубую дверь отчего дома. Она всегда ставила греться воду для молитвенного омовения. «Помедленнее», – иногда просил я, когда она лила ее мне на руки. Или: «Сегодня вода слишком горячая, мама». Теперь меня поражало, что когда-то я мог жаловаться на такие мелочи. Когда я входил в чулан за кухней, меня никто не приветствовал. Никто не вставал, чтобы сказать, что ко мне заходил сосед, или спросить, почему я пришел домой позднее обычного, или выбранить за то, что снова забыл принести хлеб из пекарни. Никто не обнимал меня, и мне некого было обнимать.
Через некоторое время даже торговля утратила свою привлекательность. Покупки и продажи, которые я всего несколько лет назад считал своим призванием и ради которых нарушил волю отца, перестали меня радовать. А с утратой интереса я перестал и заботиться о товарах, которые покупал мой хозяин, не испытывая более восторга от получения новых товаров и не замечая, если при пересчете доставленного число не соответствовало заказу. Хозяин начал называть меня ленивым, глупым, гнусным мавром, лишенным чувства долга. Он купил другого раба, мужчину из Анголы, и сказал, что поселит его в лавке, чтобы тот не стал таким же изнеженным и испорченным, как я, спавший в чулане за кухней.
* * *
Жалкое мое существование или, во всяком случае, одиночество несколько скрасилось через год после прибытия в Севилью, когда хозяин привел в дом Елену. Цены на рабов той весной упали так низко, что Родригес решил купить своей жене собственную невольницу, которая помогала бы ей с работой по дому и уходом за детьми. Он сказал, что у всех благородных дам в городе есть рабыни, которых они любят одевать в роскошные наряды и выгуливать, словно чистокровных лошадей, во время вечерних прогулок по набережной. И его жене следовало поступать так же. По его словам, это позволило бы ей познакомиться с дамами из более благородных семей.
И вот Елена стояла на том же самом месте, где стоял когда-то я, в трех или четырех шагах от лимонного дерева во дворе, давая Доротее Родригес рассмотреть себя. Елена была невысокого роста и прекрасно сложена, с заплетенными в косички волосами и высокими скулами. Короткое одеяние не скрывало прекрасной формы ее бедер и изящества ног. Но она, казалось, не замечала мира вокруг нее, глядя прямо перед собой в глубокой задумчивости, словно в дом Родригеса входила не она, а кто-то другой.
– Боже! – произнесла хозяйка с гримасой отвращения. – Что за грязная тряпка на нее надета?
– Я принесу из лавки немного саржи.
– Саржи? Нет, довольно и трех-четырех вар[25] простой шерсти.
– Хорошо.
– И у нее грязные ногти.
– Она прямо с аукциона, Доротея. Чего ты ожидала?
– Надеюсь, она ничем не болеет.
– Нужно только как следует ее отмыть.
– Значит, хорошо, что она оказалась в Севилье. Она крещеная?
– Почему ты задаешь вопросы, на которые уже знаешь ответы?
– Потому что она будет каждый день смотреть за моими детьми, и я должна быть уверена. Я с этой же недели отправлю ее к отцу Бартоломе на обучение. Не хочу рисковать.
– Постараешься также обучить ее и стряпне? Хотя лучше нет. С меня довольно твоего сухого жаркого.
Обычно моя хозяйка оставляла мне миску с едой на красной плитке, которой был выстлан пол за кухонной дверью, если, конечно, не забывала. Когда в доме появилась Елена и взяла стряпню на себя, мой ужин стал появляться на обычном месте с утешительным постоянством. У меня появилась привычка ждать еду у двери. Однажды Елена жестами предложила мне войти. Мы поужинали вместе на сизалевой циновке, служившей ей постелью, под высоким зарешеченным окошком кухни. Когда она опускала ложку в миску, я заметил на тыльной стороне ее правой ладони небольшую татуировку в форме гребня с идеально ровными зубьями.
Поначалу мы почти не разговаривали, потому что еле понимали родные языки друг друга – она была из земель далеко к югу от Мазагана[26], дальше даже, чем Могадор[27], из небольшого городка в устье Золотой реки[28] в Сингане. Но со временем она достаточно хорошо научилась говорить по-испански, чтобы поддерживать простые беседы о распоряжениях и заданиях, которые нужно было выполнить. Однажды я спросил, действительно ли ее зовут Елена.
– Нет, – ответила она, потом помолчала, словно сомневаясь, и шепотом добавила: – Меня зовут Раматуллаи.
Я повторил имя вслух – «Раматуллаи, Раматуллаи, Раматуллаи», – поражаясь, какое звучание приобрело арабское слово в ее родном языке. Что звучало чуждо, оказалось
