Теперь, когда я вспоминаю те минуты, мне представляется, что я, должно быть, чуть слышно охнул. Но такого, видимо, не случилось, иначе конь и всадник услышали бы этот звук. Тем не менее я уверен, что охнул в душе.
Военный же, одержав верх над конем, произвел какие-то новые манипуляции с уздечкой. Затем остановился и прислушался. Я понимал, что он смотрит прямо туда, где я стою, но тут уж ночная тьма одержала над ним победу. Добраться до моего горла этому человеку с черной душой не дала иная чернота – чернота древесной тени.
Он рывком повернул коня и вернулся к своим сотоварищам, сказав им:
– Я еду дальше. Боюсь, в этом месте привидения водятся.
И хотя он говорил полушутливо, никто из его спутников не засмеялся. Один из них отошел отдать дань природе, потом каждый курильщик выбил трубку о каблук. Все четверо сели на коней и быстро поскакали прочь.
Когда звук копыт отдалился, я выпустил ветку из рук и вышел из скрывавшей меня тени. На всякий случай я подошел к тому месту, где стояли эти люди. На траве поблескивала красным неостывшая зола из их трубок. Крохотные кучки тлеющего на траве табака походили на какую-то дьявольскую икру.
Я направился к амбару, спускаясь по расщелине между полями. Когда твой ум, а в эту ночь еще и душа и сердце, охвачены страхом, все тебя потрясает. Я чуть громко не вскрикнул, заметив выскочившую откуда-то сбоку тень.
– Полегче, Джим, полегче! Эт’ я.
– Ох, Том! – Я чуть сознание не потерял, когда его рука прикоснулась к моей.
– А я проснулся и смотрю – тебя нету. Ты как, в порядке? – Встревоженный, он говорил шепотом, подражая мне.
– Пониже, – прошептал я. – Держись пониже.
Гибкий словно кошка, он присел на корточки и так и остался сидеть, испуганный и ждущий распоряжений.
– Что там, Джим?
С верхнего края поднимающегося горбом поля я бросил последний взгляд на лежащую под нами местность. Не слышалось ни звука – ни уханья совы, ни писка мелких ночных созданий. И видно ничего не было, кроме высокого и мощного одинокого дерева – моего друга и спасителя, глубокой тьмы за его силуэтом и звезд, сияющих в небе бриллиантовыми точками. Я бросился вниз по склону, и Том, чуть не падая, бросился вслед за мной.
Подойдя к амбару, я вытянул руку и остановил Тома.
– Они были здесь, – прошептал я. – Проехали дальше. Я их видел. Четверо, и вели себя, как люди, идущие по следу.
– Ты их видел?
– Мог до них дотронуться. А один из них чуть не дотронулся до меня.
Том содрогнулся, потом спросил:
– А как быть с мадам?
– Скажу ей утром.
– Ох, Джим, какой длинный, какой дурной день!
– Они не возвратятся, – сказал я. – Думаю, их цель – добраться до Бристоля.
Том сказал, что он нас посторожит.
А дальше наступило ясное утро, и раздался звонкий голос Луи. Я открыл глаза и получил возможность внимательно вглядеться в него, причем он и не подозревал, что я на него смотрю. Он увлеченно разговаривал с матерью о том, что они оба видели во время их странствий. Она, по всей видимости, уже давно встала и выходила из амбара. Волосы ее были затянуты назад и перевязаны золотой лентой, на ней было серое платье, одно из лучших платьев моей матушки. Неужели всего лишь в прошлый полдень эта пара появилась в «Короле Георге»? Она и ее сын беззаботно болтали, а я, почувствовав, что вторгаюсь без спроса в их уединение, уведомил их о своем присутствии вздохом пробуждения и покашливанием.
– Добрый день! – сказал Луи с улыбкой и подошел поближе.
Мать его тоже пожелала мне доброго дня.
В ответ я также приветствовал их и вежливо осведомился, хорошо ли они спали. Грейс Ричардсон ответила, что сон ее был глубок и крепок, а Луи рассказал, что видел во сне лошадей:
– Они скакали галопом, все скакали и скакали – вот так. – И он принялся подпрыгивать, показывая нам, как они скакали.
Мы достали кое-какую еду. Солнце приятно пригревало нас, когда мы уселись на сене у самого входа в амбар. Но должен признаться, каждая жилка во мне трепетала при мысли о прошедшей ночи.
Наконец я решился сказать:
– Мадам, не могли бы мы с вами кое-что обсудить?
Мы вышли из амбара в поле.
– Мадам, дело в том… – начал я и тут же запнулся. Потом продолжал: – Мадам, мне необходимо знать… знать, чтобы принять некоторые решения.
Она бросила на меня проницательный быстрый взгляд, говоривший о силе ума и отваге.
– Они были совсем близко, не правда ли? – спросила она.
В иных обстоятельствах рыцарство и хорошее воспитание заставили бы меня скрыть от женщины столь тревожные сведения. Но не теперь. И не от этой женщины.
– Они проехали мимо этой ночью. Вон там, по вершине холма. Я стоял всего в нескольких ярдах от них.
– Луи всегда чувствует, – сказала она. – Ах, все это так опасно!
Она была напугана. Цвет лица ее изменился, став почти белым, как слоновая кость.
– Всего в нескольких ярдах? – переспросила она. – И они вас не заметили?
– Наверное, счастье на нашей стороне, – тихо сказал я. – Потому-то мне так нужно… знать о Тейте и…
– Нет. Сегодня я не могу ничего сказать. – На мгновение она встала передо мной, глядя в глаза; взгляд ее был настойчивым и повелительным. – Мне необходимо как-то совладать со всем этим, а это будет легче сделать, если я некоторое время ничего не стану говорить. – С этими словами она двинулась прочь.
– Мадам! – молил я. – Вы должны мне хоть что-то сказать! Эта смерть… джентльмена по имени Бервик, этот сэр Томас Молтби… Я в отчаянии оттого, что ничего не знаю. Тайны опасны.
– Нет, – отвечала она. – Пожалуйста, не настаивайте.
Я не мог сопротивляться ее просьбам. Она поспешила навстречу улыбавшемуся ей сыну, оставив меня в растерянности посреди постоянных опасностей, без сведений, необходимых для того, чтобы принять жизненно важные решения, какие столь настоятельно от меня требовались.
Часть вторая
В дорогу – с надеждой
7. Мой мудрый дядюшка
Мы провели на том поле весь день – день, полный солнечного света и долгих раздумий. Грейс посвящала свое время Луи или тихо сидела у края живой изгороди. Она не очень часто заговаривала со мной, а выражение ее лица было таким замкнутым, что сам я не решался к ней обратиться.
Я видел – взглядывая на меня, она чувствовала, что я не хочу вызвать ее неудовольствие, но сам я был расстроен ее скрытностью. Здравый смысл подсказывал, что мне важнее, чем кому-либо другому, просто необходимо получить как можно более подробные сведения о ней, однако, хотя она смогла довериться моей матушке, она не была готова поведать мне свою историю.
В голове моей теснились несколько предположений. Она стыдится своего положения и опасается, что утратит мое к ней уважение. Но я мог бы разуверить ее в этом. А может быть, она уже устала рассказывать свою историю, понимает, что придется снова рассказывать ее моему дядюшке, и просто желает, чтобы я участвовал в предстоящей беседе. Но я – то хотел быть наедине с ней, хотел один слушать ее голос, один воспринимать то, что она могла бы мне доверить. Но, возможно, она заметила, с каким отвращением я слышу и произношу имя Тейта, и теперь боится открыть мне тайну своего прошлого. Я сожалел о ее молчании и думал – я ведь способен доказать, что никогда не смогу с неодобрением отнестись к ней и ко всему, что ее касается.
