– Продолжай.
– Он пират, а она – женщина явно высокого происхождения. Разве это не так, дядя? Как же могло случиться, что он стал занимать такое место в ее жизни? – спросил я. – И что мне следует с этим делать? Мне кажется, своим молчанием она заставляет меня согласиться на то, чего она хочет.
– Думаю, это тебе следовало быть юристом, а мне – владельцем гостиницы, – улыбнулся дядюшка.
Огонек лампы поблек в утреннем свете. Я продолжал:
– Впрочем, может быть, и не заставляет вовсе? – Думаю – нет, скорее подводит к тому, чтобы я сделал, как она хочет. – Я снова помолчал. – Дядя, этот Тейт… Должен признать, он был хорош собой. Но очень молчалив. Не припомню, чтобы он хоть одну фразу произнес.
Дядюшка молчал, ожидая, чтобы я продолжал размышлять вслух.
– Все это очень трудно. Что я должен предпринять? Снова отправиться в плавание? – От одной мысли об этом я вздрогнул. – А если так, то, каким образом? Признаюсь вам, дядя, жизнь наша стала весьма спокойной и обеспеченной. Мы ни в чем не нуждаемся. Но я, действуя в одиночку, не обладаю достаточными средствами, чтобы зафрахтовать судно. И мне вряд ли удастся найти такой корабль, чтобы, заплатив за проезд, я мог на нем доплыть прямо до Острова Сокровищ. Вдобавок ко всему, я – беглец, скрывающийся от правосудия, или, во всяком случае, так это выглядит, не правда ли?
Он улыбнулся:
– Слово «беглец» употреблено не вполне точно.
– Но, дядя, сейчас дело еще более осложнилось, – возразил я.
Дядюшка мой носит массивное кольцо со скарабеем; он никогда не говорит, откуда оно у него появилось, и никогда с ним не расстается. Рубин в центре кольца сверкнул, когда лучи восходящего солнца осветили комнату.
– Она хочет, чтобы я опять отправился туда. На остров. Я это знаю. Я чувствую это по тому, как все внутри у меня сжимается. – Я снова содрогнулся.
Всего лишь внимательно слушая меня, дядюшка помог мне разложить по полочкам озадачившие меня проблемы.
– А если я не сделаю этого? Что тогда? Вечно жить вдали от собственного дома? Стать добычей этих… этих злодеев? Если же я отправлюсь на Остров Сокровищ, то я хотя бы само это место знаю. – Я рассмеялся. – Но, дядя, посмотрите, как одно исключает собою другое. На острове еще остались серебряные слитки, которые мы не смогли увезти. Что бы я ни рассказывал о своих приключениях, я никогда не упоминал об этом факте. Но на острове была болотная лихорадка. Так сказал доктор Ливси. Поэтому Тейт, должно быть, уже давно мертв. Соблюдая осторожность, мы могли бы благополучно совершить путешествие туда и быстро вернуться. К нашему возвращению доктор Ливси уже успеет уделить достаточно внимания тому, другому делу. И все же, дядя, если бы не то серебро, я не могу себе представить, что кто-то решился бы предпринять такое путешествие, чтобы отыскать этого негодяя.
И опять дядюшка улыбнулся:
– Джим, хороший адвокат сказал бы тебе, что, принимая решение, следует всегда отделять мысль от чувства.
Я понял, что он имеет в виду, и покраснел.
– Она – отважная женщина, могу вас заверить… – произнес я и умолк, испугавшись, что мой язык заведет меня слишком далеко.
– А еще хороший адвокат сказал бы тебе, – промолвил дядюшка, улыбаясь, – что он весьма часто выслушивает соображения клиента, жертвуя собственными суждениями.
– Я хотел сказать, что она сама может найти способ осуществить этот вояж… А этого я никак не мог бы допустить… – Слова замерли у меня на губах, а дядюшка не обратил внимания или сделал вид, что не расслышал страстности, с которой я стремился защитить Грейс Ричардсон.
Как бы подводя итог, дядюшка Амброуз сказал:
– Она едва ли не прямо попросила тебя отыскать этого человека. Ты опасаешься, что он может быть отцом ее сына, полагаешь, что это и есть единственная достаточно весомая причина. Я тоже считаю, что это весомый резон. Ей известно, что ты знал этого человека как низкого пирата, и все же ты чувствуешь, что она будет настаивать. Согласен, это требует от нее отваги. Я пытаюсь понять, что во всем этом сильнее руководит тобой – чувство или разум? Я вижу – все случилось совершенно неожиданно, в несколько волнующих дней, потребовавших принятия решений. Но человек – существо неожиданное. – И он снова просиял улыбкой.
Я замолк как потому, что полагал – мне следует теперь слушать, так и потому, что испугался, как бы мой голос не выдал силы чувства, которое я питал к Грейс Ричардсон. Дядюшка Амброуз продолжал:
– Джим, позволь задать тебе вопрос, который потребует от тебя такого честного ответа, какой вряд ли еще когда-нибудь от тебя потребуется.
Я понимал, о чем он собирается спросить, и боялся этого.
– Намереваешься ли ты исполнить желание этой женщины? – спросил он со всей серьезностью, к которой его обязывала его профессия.
Я не дал ему прямого ответа. Вместо этого я сказал:
– Моя матушка… Я не должен снова причинять ей страдания…
Дядюшка Амброуз рассмеялся.
– Ах, не нужно делать ставку на эту карту! Твоя мать гораздо умнее каждого из нас. Никто лучше нее не знает, что жизни должно позволять идти своим путем.
– Но, дядя, – воскликнул я, – это же перевернет всю мою жизнь! Это может быть очень опасно! Так же, как было в прошлое путешествие. Это мне вовсе не по нутру. Я же клятву дал, что ничто меня туда никогда больше не заманит.
Дядюшка глядел на меня и улыбался весьма благожелательно. Мне не удалось его убедить.
– Джим, ты очень ясно излагаешь свою историю, – сказал он. Он хотел что-то еще добавить, но сменил тактику и потянулся за письменными принадлежностями. – Однако будем людьми практичными. Из того, что ты рассказал, следует, что этот Молтби и его приспешники прочесывают Бристоль, разыскивая вас. Полагаю, мне следует написать письмо. – Он приостановился, взглянул в окно и принял новое решение: – Нет, пожалуй, напишу два. – И принялся писать.
Я сидел в его кабинете, глядя, как солнце освещает кирпичную ограду его сада, наблюдая, как склоняется седая голова любимого дядюшки над страницей, и прислушивался к единственному раздававшемуся в доме звуку – скрипу его пера по бумаге. Он закончил.
– Мой секретарь является очень поздно! Он не просыпается до тех пор, пока петух не вскочит к нему на кровать и не прокукарекает прямо в ухо. Ах-х-х-х, – прошипел он, обжегши пальцы о расплавленный воск.
Мне никогда еще не приходилось видеть, чтобы человек так неуклюже запечатывал пакет, как это делал мой дядюшка Амброуз Хэтт. Он позвонил в звонок.
– Уилфрид, пожалуйста, доставьте это. А по пути предупредите миссис Уилфрид, что мы явимся к завтраку через минуту.
Очень скоро дядюшка Амброуз, в развевающемся длинном халате и еще более длинной ночной рубашке, повел меня по дышащим благожелательностью коридорам своего прекрасного дома разделить с ним завтрак у пылающего камина, огню в котором, как он утверждал, не дозволялось угасать ни зимой, ни летом. В то утро я был рад этому, хотя разгоравшийся за окном день обещал теплую погоду. Ночной воздух все еще пробирал меня до костей… Но может быть, это был страх перед тем решением, которое, как я полагал, я только что отважился принять?
