Читаем без скачивания Иван Кондарев - Эмилиян Станев

Костадин взял со стола шляпу, словно собираясь идти.

Христина вздрогнула и повернулась к нему.

— Мама где-то замешкалась, господин Джупунов, и вы теряете терпение, — сказала она с подкупающей улыбкой. — Райна пошутила, и не надо сердиться на нее. У вас могут быть совсем другие взгляды, — добавила она и с недовольством взглянула на Кондарева, который постукивал очередной сигаретой о крышку коробки.

Костадин положил шляпу на колени.

— Я уже сказал, что не разбираюсь в таких делах.

— И все же у каждого есть свое мнение, но его не всегда можно высказать.

— Почему? — спросил Кондарев, чтобы заговорить с Христиной. Она все время избегала даже его взгляда.

— Все зависит от случая и среды.

— Это так, — он усмехнулся, давая ей понять, что прекрасно понимает, о каком случае и среде идет речь. — Но я не вижу, в чем вина госпожицы[37] Джупуновой. Она подходит к браку весьма серьезно и возражает против мещанских браков, где в большинстве случаев материальные интересы стоят над чувствами.

— Я не могу понять, какой смысл вкладывают в это слово, я слышу его так часто, что оно мне опротивело! — нетерпеливо перебила Христина. — Все говорят «мещанское», «мещанство», будто это бранные слова. Отец мой мещанин, но я не нахожу его ни глупым, ни дурным. Неужели я должна ненавидеть его за то, что он мещанин? — Разгорячившись, она передернула своими красивыми плечами, на которых красное платье казалось ярче, и рассмеялась сухо и неестественно.

Кондарев резко обернулся. Взгляды их встретились. Затуманенные внезапным озлоблением, глаза ее стали чужими, уголки губ вздрагивали.

— Смысл самой банальной жизни — обзавестись хозяйством и родить детей, — ответила вместо него Райна.

— А тебе не хочется родить детей?

— Этого я не говорила. Я хотела бы, чтоб жизнь моя была бурной. Дети — лишь следствие. Человек не животное, чтобы жить лишь для продолжения рода. Главное в том, чтобы мужчину и женщину влекло друг к другу, чтобы они дополняли один другого, как сказал Вейнингер.[38] Вы согласны с Вейнингером, господин Кондарев?

— Что? Я не расслышал, извините, — спохватился Кондарев. «Откуда в ней такая злоба и насмешливость? Почему она до сих пор не сказала мне, что ей обидно, когда я называю ее отца мещанином? Нет, не может быть… Конечно, не меня она имела в виду…»

Он вдруг вспомнил вопрос Райны и, боясь выдать свое смущение, поспешно повернулся к ней.

— Теория Вейнингера построена так, чтобы доказать, будто женщины сами виновны в своем униженном положении, — машинально ответил он.

— О да, мужчинам она нравится, и поэтому они наговаривают на нас все что угодно. Вы хорошо ее определили. Мы, женщины, не всегда сознаем свое унижение, — сказала Райна.

— А почему это женщины в униженном положении? — вдруг спросил Костадин.

Вопрос был неожиданный. Никто не думал, что Костадин вмешается в разговор. Сестра с удивлением и страхом поглядела на него, опасаясь, что брат осрамится, сказав глупость, или же нагрубит Кондареву. Тон вопроса показывал, что Костадин вмешался неспроста и спрашивает не сестру, а Кондарева.

— Каждому интеллигентному человеку это видно, — ответил Кондарев.

— А я считаю, что как раз интеллигентным это и не видно. Начитались книжек и забивают головы женщинам всякими глупостями будто им на пользу, а выходит наоборот, — язвительно возразил Костадин. — Женщина есть женщина, а если которой захотелось стать мужчиной, пусть носит мужнины штаны, если он отдаст.

— Что вы этим хотите сказать?

— Хочу сказать, что женщине нужно свое, и не морочьте ей голову!

— Я вас не понимаю, — сказал Кондарев и поглядел на женщин, которые сидели, опустив головы.

— Понимаете, и еще как! Женщина сходится с мужчиной не ради какого-то нового строя, как толкует сестра: тот новый строй она пока лишь на гитаре подбирает; как выйдет замуж — другую песню запоет. А коль захотелось бурной жизни, пусть идет к другим. «Полюбила Мара пляски и пошла за трубачом!»

— Ах, он придерживается самых грубых взглядов! Коста, ты никогда ничего не читал и никогда не размышлял об этих сложных проблемах! — воскликнула Райна, краснея и делая брату знаки глазами.

Но Костадин пропустил ее слова мимо ушей. Сидя по-прежнему вполоборота, он глядел куда-то сквозь ветви.

— Но что вы называете для женщины своим? Или вы из тех, кто думает, что женщина не смеет иметь ни своей профессии, ни идеалов, ни общественных стремлений? — спросил Кондарев, пытаясь разгадать мысли и намерения Костадина.

— Я говорю не о таких, которые не видят дальше своей профессии, и не верю, что среди них есть хоть одна стоящая женщина. Есть мужчины, которые насулят златые горы, а потом не знают, куда деваться. Наговорят женщине про всякую там бурную жизнь, про какой-то новый строй, которым бредит сестра, а когда женщина потребует свое, называют ее мещанкой. Всем известно, что мир не из одной реки воду пьет.

— Ваши поговорки весьма двусмысленны. Вы говорите о каком-то новом строе, о котором здесь и речи не было. Очевидно, вы отвечаете сестре, которая не думает как вы, — заметил Кондарев, сердясь на себя за то, что ввязался в разговор.

«Если б я ушел вовремя, ничего бы этого не было», — подумал он. Этот торгаш, пересыпающий каждое слово поговорками, как будто знал про его отношения с Христиной и нарочно вмешался в разговор. В этот момент Костадин был для Кондарева олицетворением того самого мещанства, из которого он хотел вырвать Христину. Кондарев положил сигареты в карман и решил уходить. Христина, пунцовая от смущения, машинально чертила пальцем по скатерти.

— Господин Джупунов хотел сказать, что женщина должна иметь свое, женское счастье, — сказала она, вставая, чтобы встретить идущую по дорожке мать.

Старшая Влаева, высокая и стройная, со следами былой красоты и осанкой игуменьи, несла на подносе чашечки кофе и варенье. Христина подхватила у нее поднос и стала обносить гостей. Поздоровавшись с Райной и Костадином, который, неловко поклонившись, поцеловал ей руку, старая женщина кивнула и улыбнулась Кондареву как своему человеку. Женщины заговорили о пряже и коврах. Хозяйка предложила пройти наверх, и Кондарев воспользовался случаем, чтобы распрощаться. Христина пошла его проводить.

— Сегодня у тебя нашелся хороший адвокат, — заметил он, когда они подошли к калитке. Ему хотелось спросить: «Ко мне ли относились твои слова об отце?» — но не решился, надеясь поговорить об этом позже.

— Он не сказал ничего глупого, — возразила она таким резким тоном, что Кондарев невольно обернулся и поглядел не нее.

— Удивляюсь, как легко ты оказываешься в плену таких «мудростей», которые еще более мешают нам понимать друг друга.

— А я и не собираюсь становиться на твою точку зрения. Я не так интеллигентна, как тебе хотелось бы.

— Неужели тебе это безразлично?

— Это не в моей воле, — с досадой сказала она, и на лице ее застыла строгая, непроницаемая маска.

Кондарев снова ощутил невидимую стену, которая за последнее время росла между ними. По холодному, неприязненному выражению лица Христины он понял, что эта стена стала еще выше.

— От воли твоей зависит многое… Но не будем говорить об этом. Мне надо было сразу же уйти, когда они пришли, но я не видел тебя целую неделю и просто не мог. Он попытался взять ее за руку, но Христина стала поправлять поясок платья.

— Если бы ты мне сказала, что придут Райна с братом, я ни за что бы не остался. После обеда поговорим обо всем спокойно. Ты сможешь выйти? — спросил он, сдерживая обиду.

— Нет, сегодня не смогу! — И она нетерпеливо шагнула к двери.

Оскорбленный этим движением, Кондарев, не подав руки, неуклюже открыл тяжелую дубовую калитку и вышел на улицу с мучительным сознанием совершенной ошибки. Тотчас же в нем возникло твердое убеждение, что любовь к этой девушке безнадежна и делает его смешным. Что ищет он в этом мещанском семействе, зачем тешит себя иллюзиями, что Христину удастся перевоспитать? Недавнее веселое и бодрое настроение исчезло. «Неужели она так рассердилась из-за того, что я вовремя не ушел? Неужели так дорожит заказчиками ковров? Или снова взялась за старое? В сущности, ничто ее не изменит», — размышлял он, видя перед собой то чужие глаза Христины, то мрачное лицо Костадина, и, углубившись в свои мысли, не заметил идущего навстречу высокого, элегантно одетого молодого человека в пенсне с золотой оправой.

— Салют, Цезарь! — вскричал тот, раскинув в стороны длинные руки.

— Корфонозов! — воскликнул Кондарев, узнав своего старого приятеля, бывшего майора-артиллериста, а ныне студента юридического факультета. — Откуда ты взялся?

— Вчера в обед прибыл из большой деревни,[39] и вот, как видишь, я здесь.