Будто это надолго.
Конечно ненадолго.
Ухмыльнулся мне:
– Скотти съехал.
И:
– Теперь ты босс.
Будто это награда.
Стал я тогда разнюхивать по поводу смерти Скотти?
Не стал, слишком занят был – денежки подгребал.
Шли месяцы, я читал папашину книгу, ел, спал (частенько с Сиси).
Парило меня, что она спит с Брейди?
А вы догадайтесь с трех раз.
Почти дочитал «Книгу добродетелей» и в конце нашел:
«Что за обитель ожидает теперь мою душу?»[16]
Я пробормотал:
– Главное, чтоб горячо было, как в аду.
И подумал:
«Скотти, где же ты, когда так мне нужен?»
Памятуя о том, что…
«Где же я сам был, когда он нырнул в Ист-Ривер?»
Так и шло, пока Брейди не решил со мной покончить. Для начала объявил о неоплаченных клубных счетах.
Буквально за руку меня схватил и прошипел:
– Со счетами разберись.
Я попытался отбиться, подбавил в голос холодцы, насколько духу хватило:
– Скотти бы был с этим поосторожнее.
Брейди ухмыльнулся, да злорадно так, и сказал:
– Жаль, Скотти так и не научился плавать.
И, приплясывая, отошел, бросив на ходу:
– Д’Агостино мне должен, вот об этом и подумай.
Д’Агостино был старым мафиози, задолжал кучу денег. Я спросил:
– Вы и правда рискнете с ним связаться?
Брейди улыбнулся кривой улыбочкой, злобной и злорадной, и ответил:
– Не рискну.
Помолчал немного.
– А вот ты рискнешь.
И добавил:
– Ко вторнику чтоб разобрался.
Дружки-копы были эдаким мерзким приложением к моему папаше. За исключением Кейси. Ну да, ирлашка и коп во втором поколении. Почти ходячий штамп.
Любитель выпивки.
Упертый.
Повернутый на всем ирландском.
Был бы Джин Хэкмен[17] ирландцем – получился бы Кейси. Но ко мне Кейси хорошо относился.
Очень.
После смерти отца сказал:
– Если когда-нибудь что-нибудь понадобится…
Ну и вот.
Мы с ним встретились в ирландском баре рядом с Мэдисон-сквер-гарден. На Кейси были толстый бежевый аранский свитер, тяжелый бушлат и твидовая кепка – будто на прослушивание собрался для фильма «Ирлашка в Нью-Йорке». Копна непослушных седых волос, лапищи с пол-Манхэттена – вот вам ирландцы из нью-йоркской полиции во всей красе. Эти парни не ждали милостей от жизни. Вот уж черта с два. Хватали эту самую жизнь за глотку, поддавали хорошенько, а если и это не помогало, дубасили ее от души.
Кейси устроился в отдельной кабинке – подальше от посторонних глаз (хотя у кого бы пороху хватило глазеть на Кейси). Сказал вместо приветствия:
– Парень, я тебе «Джеймисона» взял. Садись-ка.
Виски двойной, не меньше, и безо льда, боже упаси. Эти ирландские ребята святотатства не терпят. Кейси не взъерошил мне волосы, но было такое чувство, что ему очень хотелось. Даже в восемьдесят я для этих доисторических чудищ останусь «пацаном».
Порядок я знал: пропустим по стаканчику, а потом уж можно медленно обиняками заходить на разговор. Торопиться вздумал – забудь. Кейси заказал жареную картошку и маринованные яйца на закуску (заказывал так – по столу стукнул разок, ей-ей!) и предложил, вернее, скомандовал:
– Налетай.
У этих стариков девиз простой:
– Вяжи-ка их, Дэнно[18].
Когда мы расправились с положенной выпивкой и яйцами, Кейси откинулся на стуле.
– Как жизнь, пацан?
Я соврал, что все путем, и спросил:
– Ты что-нибудь знаешь про Брейди? Босса моего из «Кхесани»?
Кейси вздохнул (словно бы весь Нью-Йорк ветром продуло), покачал огромной головой и сказал:
– Дерьмец форменный, знается с русской мафией. Звери – не люди.
Помолчал немного.
Смерил меня долгим внимательным взглядом – натренировался за двадцать лет на негодяев смотреть (а негодяи – это все на свете, кроме копов и родни).
– Это как-то связано с тем козлиной, которого в Ист-Ривер выловили?
Можно смеяться над этими ископаемыми ревнителями правосудия, но, Господь Всемогущий, котелок у них варит что надо. Без мозгов шариться два десятка лет по Нью-Йорку не выйдет.
Я сказал, хоть и тихо:
– Он дружбан мой был.
Кейси фыркнул (попробуйте-ка фыркнуть, поднеся к губам порцию «Джеймисона» – эффект убойный, но старик не пролил ни капли), опрокинул стакан, хлопнул им по столу и сказал:
– Никогда тебя за засранца не держал, а уж за тупицу и подавно.
Мне хватило ума заткнуться. Повисла тишина… Мало что сравнится с мрачным молчаливым ирлашкой. Наконец Кейси сказал:
– Дай-ка, сынок, мне тебя просветить. Скотти хорошо знали в полиции Детройта, но он был скользкий хрен, так его и не смогли прижать. Отбыл на запад, спелся с Брейди – тоже дерьмец тот еще, имечко себе взял ирландское, чтобы с отморозками проще было дело иметь. Они вдвоем срубили бабла и вложили в клуб, чтобы все шито-крыто. А в прошлом году Скотти решил Брейди подсидеть.
Кейси помолчал.
– Усек, пацан?
Усек вполне.
Кейси добавил:
– Брейди даст тебе в клубе похозяйничать – год, не больше, а потом пристукнет и нового лопуха себе найдет.
Я извинился, вышел в туалет, по пути заказал еще «Джеймисона», а потом так по стенке вдарил, что руку отбил. Вернулся за столик и сменил тему:
– Ты когда-нибудь видел, чтоб мой старик книжками увлекался?
Мы чокнулись, выпили, и Кейси ответил:
– Ни в жизнь. Ты это серьезно?
Я ему рассказал про «Книгу добродетелей». Кейси присвистнул и сказал:
– Я-то в книжках никогда силен не был.
Будто герой второсортного вестерна.
Помолчали немного – подумали, а потом он добавил:
– Матушка моя, Господь упокой ее душу и души всех бедолаг Кейси, иногда пела стих один из Йейтса[19]. Да, именно пела. Помню только: «Ведь на свете столько горя, нам и не уразуметь».
Слава тебе господи, хоть петь не стал. Мало я «Джеймисона» выпил, чтоб такое терпеть. Потом Кейси наклонился, положил лапищу мне на плечо и сказал:
– Фрэнк был не святой, но глубоко внутри оставался хорошим человеком.
У меня желчь взыграла, и я огрызнулся:
– Это как – типа добра желал?
Столько злобы было в голосе, что Кейси отшатнулся.
– Томми, Господи Иисусе, да ладно тебе, он же тебя любил.
Я ответил:
– На свете столько горя… Фрэнк от себя щедро добавил.
На том разговор и закончился.
Кейси велел не подставляться и звонить, если что понадобится. Я вышел из бара и на мгновение пожалел, что огорчил его, а потом подумал: «Это же моего папаши дружок, ну и черт с ним».
В папашиной книжке
была такая заметка на переплете:
«Сшито вручную – самый надежный и самый дорогой вариант. Страницы вшиваются специальным приспособлением».
А потом приписка отцовской рукой:
«Проверить блокноты фирмы „Молескин“, в которых писали Хемингуэй и Чатвин»[20].
Вот уж я озадачился.
И что вовсе странно: когда я держал книжку в руках, мне становилось, черт возьми, хоть и не хочется признавать,
спокойно?
Какого хрена?
Я полез в Интернет, набрал
www.realbooks.com[21].
Копался на разных сайтах, пока не нашел один, где рассказывалось не о том, что в книгах, а о том, из чего они.
Продрался через бесконечный тоскливый текст: как книги печатают, переплетают. Пробормотал:
– Ох уж эти библиофилы.
Это была последняя среда эпопеи в эпопее с добродетелью.
На последней странице папашиной книги приводились цитаты из двух стихотворений – «Небесной гончей» Фрэнсиса Томпсона[22] и «Александрии» Кавафиса[23]. А суть такая: вечно его гнали, жил он в ужасе и, что бы ни делал, от жизни убежать не мог. Типа раз напортачил, так и дальше всегда будешь портачить.
Неудивительно, что копы стреляются, если такое почитывают тайком на досуге.
У Сиси был выходной, и она пришла ко мне – в квартиру на последнем этаже коричневого нью-йоркского особняка, на которую я спускал свои сбережения. Разговорчива была не в меру, ей-ей. Спросила:
– На сколько ты клуб нагреваешь?
На хорошую такую сумму.
Я ответил:
– Если бы.
Сиси не стала настаивать.
Так посмотрела.
Меня прямо обожгло.
А потом и вовсе полыхнуло.
После я выкурил сигарету (очень редко это делаю). Сиси, прости господи, дала.
«Вирджиния слимс».
Не очень-то по-мужски. Она натянула мою выцветшую джинсовую рубашку. Сто лет уже у меня эта рубашка. Смотрелась в ней Сиси что надо – горячая штучка. От нее прямо пар шел, когда она пошла смешать пару шпритцеров с водкой.
Когда мы почти наигрались, Сиси взяла папашину книжку и спросила:
– Читаешь?
Что?
Я ей болван какой-нибудь безмозглый, что ли?
Эгей!
Пролистала книжку.
– Вот это словечко!
Я зашел в большую комнату (на мне была футболка «Янкиз» самого большого размера) и спросил:
– Что там?
Сиси прочитала:
– Несострадный.
– Это что еще, нафиг, такое?
