Я зашел в большую комнату (на мне была футболка «Янкиз» самого большого размера) и спросил:
– Что там?
Сиси прочитала:
– Несострадный.
– Это что еще, нафиг, такое?
Сиси вытащила из моего потрепанного собрания не менее потрепанный словарик, нашла слово и прочитала вслух:
– Испытывающий радость при неудаче другого.
Посмотрела на меня,
сказала:
– Брейди.
Я возражать не стал.
Сиси вручила мне стакан с коктейлем.
Холодный,
приятный,
как
надежда.
Вот так вот затейливо.
И так же долго.
Я сказал:
– Или мой старик.
Она уселась на диване в позе лотоса и смерила меня долгим взглядом.
Потом:
– Нужно разобраться с Брейди.
Ясное дело.
Как?
Я и спросил:
– Как?
Сиси сделала большой глоток, глядя на меня поверх стакана.
– Нужно его обналичить.
Уж тут и словарь не нужен.
«Я хотел воспитать в себе необъятное и ненасытное любопытство и желание узнать все слова английского языка, звучавшие не манерно и не напыщенно».
Пэт Конрой.
«Неудачный сезон»[24].
Я начал понимать, что для моего старика эта книжка была тщетной и поздней попыткой заиметь себе образование. Достойна ли такая попытка восхищения? Я мысленно сравнил ее с тем ужасом, который он мне внушал всю свою никчемную жизнь.
Часики тикали: мне вроде как пора было идти к мафиози – требовать, чтоб уплатил по счету. Он бы, конечно, воспринял это как крайнее проявление неуважения. Этот тип раз официанта отметелил до полусмерти: тот подошел слишком близко, когда психопат из-за стола вставал (не оплатив ужин, разумеется).
Да этот козлина никогда (в смысле ни разу в жизни) чаевых не оставлял.
Вполне веская причина надрать ему зад. У меня имелся незарегистрированный «Браунинг-9». Заправляешь в моем клубе – заимей что-нибудь посерьезнее понтов.
Сиси все продумала.
Брейди снимал хату на 45-й Западной улице между Мэдисон и Пятой авеню. Вечером по пятницам звал туда Сиси, чтоб она… его развлекала. У нее был ключ, и она мне дала дубликат.
А еще хренову тучу коки. Сказала:
– В спальне рассыпь везде, будто посиделки с кокой были, а потом все слетело с катушек.
У самой Сиси был запланирован обед с какими-то друзьями, большими шишками, стопроцентное алиби. У меня алиби никакого не было, что при некотором раскладе тоже говорит в мою пользу.
Пистолет нельзя было отследить. Я его нашел год назад – за сиденьем в вип-зале.
В пятницу ближе к полудню я чувствовал себя совершенно спокойно. Убрать Брейди будет чертовски приятно. Такое странное чувство, будто я при этом и старику своему дам сдачи. Оделся как обычно (как принято на убийство одеваться – не знаю): старые джинсы, потрепанная ветровка, ношеные «Конверсы» – на размер мне малы. Можно в кровь наступить и оставить копам отпечаток.
Все прошло как по маслу.
Когда я вошел, Брейди расхохотался. Валялся на диване в снежке по самые уши. Проквакал:
– Господи Иисусе, вот уж думал, у тебя кишка тонка меня грабить.
Почему он не перепугался?
Мозги от коки спеклись… В таком отрыве был, что не до испуга.
Сначала всадил пулю ему в живот, послушал чуток, как он хнычет, порадовался – вот она расплата… Но хорошенького понемногу, так что еще три пули в тупую башку.
И все на этом.
Рассыпал коку по хате – будто снегом припорошило.
Нашел чемодан с деньгами.
Ага, представьте себе, чемодан!
Бабла на два новых клуба хватит.
И свалил оттуда.
Тихонечко.
На следующий день явились копы.
Ей-ей.
Один угрюмее другого. Оба – «плохие полицейские».
Второй спросил,
подвигая ко мне книжку:
– Ваша?
– Это ж отцовская книга!
Добавить я ничего не успел, потому что первый сказал:
– Отпечатки на ней ваши есть?
Ордер у них имелся, и чемодан нашли в два счета.
Сиси.
Стерва.
Я, конечно, постарался ее примазать, но алиби было безупречное. Более чем.
Адвокат у меня, молодой совсем, хорошо знал эту их модную манеру выражаться. Сказал:
– Волноваться совершенно не о чем.
Заглянул в протокол и добавил:
– Ну как же.
Я откинулся на спинку жесткого тюремного стула, посмотрел на него и протянул:
– А мне…
на хрен…
фиолетово.
Рид Фаррел Коулмен
Книга призраков
Куинс, Нью-Йорк, 2011
Якоб Вайсен знает о смерти все – так знают близнеца, с которым выросли вместе. Продержавшись три года в пяти концентрационных лагерях, он видел смерть в самых зверских ее проявлениях и получал от нее самые жестокие уроки. Но тот период обучения завершился семьдесят лет назад. Смерть придержала для Якоба только один, финальный урок – и ждать его осталось недолго.
Вайсен не боится, поскольку тысячу раз имел возможность убедиться, что смерть дарует покой. Не боится – но и не спешит с ней встретиться. Слишком уж отчаянно он сражался за жизнь в те адские годы, чтобы теперь сдаться по такой банальной причине, как старость.
– Зейде[25], о чем ты думаешь? – спрашивает Лия, внучка Вайсена, заметив его хмурость.
– О смерти.
– О нет! Ну сколько можно?!
– Мэйдэлэ[26], однажды пойдет дождь. Вода поднимет меня, как пролитое на асфальт масло, и унесет в канализацию. Был человек – и нет его. Никто не оплакивает масляные пятна, а мы… мы, пожалуй, еще меньше заслуживаем скорби.
– Зейде, прекрати, пожалуйста. Терпеть не могу, когда ты вот так…
Лия крутит баранку. Они выезжают из аэропорта Кеннеди на скоростное шоссе Ван-Вик.
– Не нравится, когда я правду говорю?
– Это только твоя правда, зейде, не всеобщая.
Он задирает рукав пиджака, закатывает рукав рубашки и стучит узловатым пальцем по дряблой коже предплечья с выблекшей татуировкой лагерного номера.
– Нет, мэйдэлэ, это не только моя правда, это просто правда. Я постиг правду масляных пятен и пепла… Сегодня ты жив, а завтра тебя нет, и все, ты забыт. А из забвения нет возврата.
– Забывают не всех, – раздраженно возражает Лия. – И тебя, и твоего друга Исаака Бекера будут помнить. Ваши имена навсегда связаны с «Книгой призраков».
«Ну конечно, „Книга призраков“. Вот же дерьмище, – сетует Якоб. – Насчет того, что мы с Исааком навсегда связаны, Лия права. Но откуда ей знать, что мы с ним дружили, как паук с мухой?»
Якоб пугается собственных мыслей. Слишком много накопилось горечи и вины за десятки лет, и достаточно малейшей трещины в самообладании, чтобы все это хлынуло наружу. Он решает не говорить ни слова, пока не приедет на аукцион. Уж что-что, а держать язык за зубами он умеет. Там, где пришлось осваивать эту науку, плохим ученикам двоек не ставили – их наказывали пулей или «дезинсекцией». Хочешь выжить – помалкивай. А еще учись обманывать, ложь должна стать твоей второй натурой. Особенно ценилась она в Биркенау, в «предбаннике» газовой камеры.
«Не забудьте повесить бирки, чтобы после душа забрать ваши вещи».
Эту подлую фразу он научился выдавать без запинки и абсолютно уверенным тоном на идише, немецком, русском, украинском, польском, венгерском, чешском, голландском… Список длинный. Иногда по ночам Якоб просыпается с многоязыкой ложью на устах. Охранник Хайльманн, редкостный подонок с куском угля вместо сердца и физиономией точно место авиакатастрофы, любил однообразно пошутить над Вайсеном. После того как очередную партию мертвецов отвозили на тачках к печам, он говорил: «У вас, евреев, останутся ужасные воспоминания – как ваши соплеменники не смогли вернуться за своим барахлом. Кстати, интересно, куда они все отправились?»
Каждый раз он смеялся, и этот смех ранил, точно нож. Якоб не мог понять, почему столько лет спустя вспоминает Хайльманна. Как будто вдруг разом закровоточила тысяча колотых ран.
Есть немалая ирония судьбы в том, что Якобу Вайсену все-таки не удалось удержать рот на замке. Однажды после войны глупая и ненужная ложь круто изменила его жизнь. С тех пор Якоба преследует призрак Исаака Бекера с его проклятой книгой. Книгой, ради которой этот болван принес себя в жертву. Ирония эта горька, и с годами она все горше, и временами Якоб давится ею, точно разлившейся желчью.
Давится он и сейчас, пока Лия ведет машину по Лонг-Айлендской магистрали к изломанному абрису Манхэттена, к зданию, где проходят аукционы редких книг. И Якоб задает себе в тысячный, нет, в десятитысячный, в миллионный раз тот самый вопрос, что возник еще в лагере, освобожденном Советской армией: почему?
По-че-му?
Всего-навсего шесть букв, всего-навсего три слога. Но это самый острый вопрос во Вселенной, когда он бьется в человеческое сердце. Почему ты не сохранил благоразумие, когда в госпиталь к тебе пришел человек из агентства по переселению евреев? Почему наплел про Исаака Бекера и «Книгу призраков», если и без того имел все шансы попасть в Америку?
И вопрос не оставался без ответов – их рождало подсознание, – иногда вполне логичных и до того жутких, что ночь напролет не уснешь. Он не желал иметь дела с советскими, поскольку был непосредственным свидетелем их варварства и не видел разницы между ними и нацистами. Не испытывал и охоты строить новую жизнь на кровавых руинах Европы или драться с британцами за историческую родину в Палестине. Только Америка! Когда от тебя остались жалкие лохмотья, нужен новый мир, где можно из этих лохмотьев что-то скроить. Якоб Вайсен внушил себе, что, если в глазах американцев он будет выглядеть героем, они уж точно заберут его к себе за Атлантику. Всем известно: у американцев к героям слабость. Поэтому он взял факты и срастил их с вымыслом, с преувеличениями, – создал миф о своем спасении. Вот только теперь, когда до Манхэттена считаные минуты езды, этот миф выглядит сущим проклятием.
