светом, – с трудом выговариваю я.
– Поистине, одна из основополагающих истин! Но также одна из тех, с которыми следует соблюдать осторожность. Когда Орхолам взирает на нас с высоты Своего солнца, различие между карликом и гигантом для Него не имеет значения. Разница между твоим умом и умом идиота пренебрежимо мала, если сравнить их с необъятным умом, коим обладает Орхолам. Однако, хоть мы и проживаем каждый из своих дней с Орхоламом и ради Него, мы живем среди людей, и здесь различие между карликами и гигантами имеет для нас поистине большое значение, пусть даже оно по-прежнему не имеет значения для Орхолама – и не должно иметь для нас – в том, что касается справедливости, милосердия и добродетели. Это еще одна истина, в истолковании которой легко ошибиться. Точно так же все грехи едины пред Орхоламом, однако мы проводим различие между бытовой ложью и убийством, поскольку в этом случае последствия оказываются неоспоримо хуже. Признавать то, что является истиной, – не грех, младший брат. Поистине скорее можно назвать грехом, если ты предпочтешь не видеть ее. Поэтому, если ты чувствуешь удовлетворение от того, что эту истину признают другие в то время, как тебе самому она была давно известна, просто ты не хотел говорить об этом вслух, это не является грехом.
– Но я начну гордиться! – возражаю я. – Я знаю свое сердце, оно обманчиво.
Мне не очень удобно говорить об этом. Я уже предчувствую, как буду трястись над этими словами похвалы, словно скупец, вытаскивая их в темноте ночи, чтобы снова ими насладиться. Как буду насмехаться над своими братьями, которым не удается запоминать все так же хорошо, и презирать своих сестер за то, что они путают комментарии Стронга с комментариями Странга!
– То, что ты наделен сильным интеллектом, – не награда, которой можно гордиться, но бремя, которое следует с покорностью нести. Это мышца, благодаря которой ты сможешь поднять более тяжелый груз, нежели другие. Именно поэтому, младший брат, я доверяю тебе это дело. Это бремя не из легких, я знаю – поэтому я не поручаю его какому-нибудь лизоблюду, который станет мне повиноваться лишь из-за моего высокого положения. Твое сердце на верном месте, ум остер; теперь мы посмотрим, как обстоит дело с твоей волей. Мы готовим тебя к руководящей работе, Квентин, – это факт, который мне не нужно скрывать. Но ты должен показать, что ты этого достоин, доказать это волей и действием.
Я всегда знал, что я умнее моих братьев, но считал это знание грехом. Я старался концентрироваться на наших сходных чертах, на незначительности наших различий – даже когда сознательно не вызывался отвечать на трудный вопрос, просто чтобы дать моим братьям возможность оказаться в лучах одобрения нашего наставника. Но мое смирение было фальшивым. Это ведь тоже ложь, не так ли?
По крайней мере здесь я честен; я чувствую, что эти слова звучат правдиво. Однако за светом прячется множество теней, и самая лучшая ложь – та, что щедро приправлена правдой: так солят мясо, чтобы скрыть привкус тухлятины.
Нет, люксиату не подобает заниматься такими вещами!
Вдруг я понимаю, что наш разговор не просто труден – он опасен. Тайные смертные приговоры не выносят просто так, ни с того ни с сего. Если я откажусь выполнить это поручение, а то и пригрожу рассказать о нем другим членам Магистериума… Дражайший Орхолам, что может сделать тогда брат Таулеб? А конкретнее – что он может сделать со мной?
И тут до меня доходит. Я ведь не только первый среди своих сверстников – помимо того, я сирота и к тому же настолько прилежно учусь, что у меня почти нет друзей. Если я вдруг исчезну, кто возьмется за меня мстить? Братья и сестры Верховного Магистериума имеют полный контроль над молодыми люксиатами вроде меня, только что принесшими вступительные обеты. Он может заявить, что послал меня в отдаленные области Тиреи с секретной миссией, и больше обо мне никто никогда не спросит.
Я не боязливое существо: тем, кто живет в поисках света, уготована вечность в свете. У меня мало что можно отнять такого, что я сам уже с презрением не отверг.
– Ты о чем-то задумался, – замечает брат Таулеб.
Он все еще красив, хотя и слишком худ лицом. На его подбородке виднеются редкие оспины, которые борода могла бы прикрыть. Через год после принятия полных обетов он предпринял сорокадневный пост, посыпал голову пеплом и сбрил бороду, раздал все свое имущество беднякам и отказался от всех привилегий, которые давало ему высокое рождение и богатство. Как ни парадоксально, это лишь закрепило в умах людей представление о его высоком рождении и богатстве, присовокупив к ним ауру глубочайшей праведности. После этого его возвышение в Магистериуме было весьма скорым.
Может быть, это и было его целью?
Нет, о нет, только не это! Подобная интрига могла быть достойна одного из королей прошлого – блестящий маневр человека, стремящегося к власти. Но в Магистериуме подобных методов быть не должно. Уж разумеется, эти-то люди стоят так близко к свету, что в них не должно быть никакой тьмы.
И все же… тяжесть на сердце, самый свет внутри меня убеждают меня в истинности моего предположения. В мыслях я всегда возвышал своих братьев, почитая их чем-то большим, лучшим, чем обычные люди. Но такое слепое благоговение – тоже слепота.
Тем не менее мое сердце отчаянно жаждет узреть истину.
– У меня множество мыслей, и некоторые из них противоречивы, – говорю я. – Теперь я вижу, старший брат, что вы имели в виду, говоря о тяжком бремени.
Это действительно так, но это не та истина, за которую он принимает мои слова. Брат Таулеб невесело усмехается.
– Я готов вам довериться, – продолжаю я, и это первая ложь, сказанная мною брату за шесть лет. – Но я прошу также и вас отнестись с доверием ко мне.
– По-твоему, то, что я поручаю тебе подобное дело, само по себе не является знаком доверия? – колко спрашивает он.
– Речь не о самом поручении, а о его причине. Почему это необходимо? Способность мыслить дарована мне Самим Орхоламом. Когда я предстану перед Ним на Суде, как я смогу с чистым сердцем признаться, что даже не спросил, почему один из Его невинных детей заслужил смерть? Того, что мне велел это сделать один из отцов церкви, будет недостаточно: Он не наделил меня настолько слепой верой.
Брата Таулеба окутывает облако глубокой печали.
– Я не уверен, что ты готов к подобному знанию.
– В
