с одной из которых был грудной ребенок семи-восьми месяцев.
Пока мужья перекидывались со старичком фразами, обсуждая последнюю игру «Динамо» — «Спартак», жены нянчились с малышом, который оказался на редкость неспокойным гражданином. Плакать он не плакал, но не умолкал ни на минуту — по всей столовой постоянно разносилось его веселое гульканье. Сергей иногда поглядывал в сторону соседнего стола, за которым пухленькая молодая мама, не стесняясь окружающих, делала заливавшемуся смехом сынишке «козу» и играла с ним в «ладушки».
— Ладушки-ладушки! Где были? У бабушки!
Прежде его раздражало бы, что она ведет себя так, словно находится у себя дома, теперь же это казалось не столь важным, он думал:
«Интересно, а ОНА со мной когда-нибудь так играла? Если да, то она меня любила, но как же тогда смогла со мной расстаться? Уехала, потому что испугалась, но почему оставила меня? Как и кто мог бы ей запретить видеть сына? И ни Петя, ни Ада не смогли бы ей помешать, пожелай она меня забрать. Если б она захотела меня увидеть, то тоже могла бы это сделать — за тридцать лет можно найти способ увидеть родного сына. Но хотела ли она? Знает ли обо мне моя сестра — та Людмила, которой она была беременна? Она просила денег, они обе, возможно, нуждаются. Или уже нет — ведь письмо было написано двенадцать лет назад. Людмила эта, наверное, уже замужем».
Рука его невольно тянулась к боковому карману брюк, вновь и вновь нащупывая лежавший там сложенный вдвое конверт. От этих мыслей пропадал аппетит, и кареглазая официантка всякий раз, убирая после обеда посуду со стола, шутливо грозила пальцем:
— Вы опять не доели котлеты, ну как так можно! Нельзя же так!
Она говорила это, кокетливо растягивая слова и улыбаясь, но Сергей упорно не замечал ее улыбки. В конце концов, даже его сосед по комнате, конопатый шахтер из Воркуты лет сорока пяти, попенял ему:
— Слушай, девушка с тебя глаз не сводит, а ты как пень! Смотри, надоест ей — начнет другого обхаживать.
— Бог ей в помощь, — Сергей равнодушно пожал плечами, — можешь сам ей заняться — она на тебя тоже поглядывает.
Он сказал это просто так, в шутку, но шахтер принял его слова всерьез и даже рот раскрыл от изумления:
— Слушай, правда? Точно говоришь? Ладно, тогда что мне нужно делать?
— Вопрос, конечно, бесподобный, — хмыкнул Сергей. — Ты что, никогда на курорте не знакомился с женщиной?
Воркутянин смущенно почесал затылок и застенчиво улыбнулся — Гм, да так оно у меня получается, что… Понимаешь, жена в месткоме работает, и мы с ней всю жизнь по семейной путевке отдыхаем — и в Сочи, и в Прибалтику, и в Болгарию даже ездили. Оттого, что всегда с ней вместе, опыта у меня с бабами, сам понимаешь… Дарить ведь надо что-то, или как? А что дарить-то?
— Откуда же я знаю, дари, что хочешь — духи, коробку конфет, — его уже начал раздражать этот долговязый детина с наивными, как у младенца, глазами.
— Ох, мать родная, да здесь в киоске один одеколон стоит, а конфеты только «Золотой ключик» на развес. Слушай, я у тебя импортные духи видел — продай, а?
— Духи? — удивился Сергей. — Это не духи, это мне брат из Германии туалетную воду привез, она для мужчин.
— Да все одно — для мужчин, для женщин, там ведь не по-нашенски написано. Жена себе в Болгарии тоже похожий пузырек покупала — нормально и пахнет хорошо. Продай, а?
— Бери так, — Сергею не терпелось поскорей отвязаться от назойливого соседа, но тот оказался вдобавок еще и щепетильным.
— У меня деньги есть, я заплачу, сколько скажешь, с какой такой радости ты мне будешь за просто так дарить?
— Считай, что в знак мужской солидарности.
Все же конопатый воркутянин не успокоился, пока взамен туалетной воды не подарил Сергею складной нож:
— Сам делал. Тут смотри-ка оно как: и нож тебе, и штопор, и вилка, вот этим гвозди дергать, а вот тут откроешь — молоток. Я ведь и сам молоток по жизни — на все руки мастер, ты не смотри, что я с бабами не спец, — конопатый ухмыльнулся и довольно потер руки. — Почему я нынче здесь без жены? Потому что меня начальство срочно в отпуск отправило. Нам на завод машину новую отбойную прислали, так я ее сразу отладил, и пошло у нашей бригады четыреста процентов нормы за смену. Главный инженер в панике, потому что если сто двадцать процентов, то ты — передовик, а если четыреста, то это значит, что нормы занижены, и их нужно повсеместно завышать. А как завышать, когда машину только я один и освоил, а специалисты — никак. Вот меня срочно в отпуск и отправили, чтобы скандал замять, пока инженера квалификацию повышают. Так что бери, нож хороший, — он чуть ли не насильно сунул нож Сергею в карман — как раз в тот, где лежало письмо Клавдии Муромцевой, — а потом побрился, надел чистую рубашку и отправился «заниматься» кареглазой официанткой.
Сергей с облегчением проводил его глазами — больше всего на свете ему хотелось остаться одному, и ради этого не грех было пожертвовать флакончиком туалетной воды. Он лег на кровать, не зажигая света, хотя уже сгустились сумерки, и вновь начал думать, анализируя каждый момент прожитой жизни:
«Однажды я спросил у Ады, почему в нашем альбоме нет ни одной фотографии моей матери, а она что-то промямлила — вроде того, что та не любила фотографироваться, — и перевела разговор на другую тему. В анкете, где нужно было указать близких родственников, я упоминал лишь брата и сестру. В моем возрасте, конечно, смешно плакаться из-за того, что тебя в детстве оставила мать, но хотелось бы выяснить все до конца. Ада и Петя не говорили мне о ней ни хорошего, ни плохого, но, судя по письму, она была жалким и, возможно, не очень порядочным человеком, а ведь во мне ее гены».
В открытое окно подул легкий ветерок и принес сладковатый запах роз с цветочных клумб, разбитых вокруг санатория. От приторного аромата у Сергея засвербело в носу, он чихнул, и тут же в дверь энергично постучали. На пороге стояла толстая кастелянша с большой раскладушкой в руках, а позади нее смущенно топтался паренек лет четырнадцати.
— Слышу, чихаете — дома, стало быть. Добрый вечер, Сергей Эрнестович, простите, что побеспокоили. Спали? Можно, я свет включу? — бодро спросила толстуха и, не дожидаясь его разрешения, щелкнула выключателем. — У меня тут
