в Романию, тра-та-та…» Так, пропускаем, это все про семью, совершенно не интересно никому, кроме, пожалуй, вас, мисс Дюмон. Так… Ага, вот отсюда. «Что же касается твоей просьбы, то выполняю её незамедлительно и высылаю тебе копии последних писем моего отца – да покоится он в мире! Даже до нашей шумной столицы долетают через пролив новости о найденной «Островитянке», а потому я прекрасно понимаю твое желание ещё раз убедиться в том, что эта картина… не может быть настоящей». Конец цитаты.
Глаза у Лоренса сделались круглыми от изумления. Он облизнул пересохшие губы и растерянно обернулся к мисс Дюмон.
– Джулия… Это всё же подделка? Но как же…
– Я солгала, – тихо сказала мисс Дюмон, не глядя на юношу. – Прости меня. Но мне так хотелось, чтобы это было правдой…
Она умолкла и закрыла лицо руками. Эллис подождал немного, а потом заговорил, тихо и серьезно:
– Не буду сейчас цитировать предсмертные письма Эммануэля Нингена. В них слишком много личного. Ностальгия, ставшая уже привычной; жалобы на сводящую с ума головную боль, приступы которой случались все чаще; нежные слова, обращённые к жене и детям; наконец, злость на самого себя, на свои руки, ослабевшие, дрожащие, неловкие. Письма эти пронизаны чувством обречённости, близости смерти… Или пророческим предчувствием? – Эллис вздохнул и прикрыл глаза. – Пожалуй, что так. Нинген ведь не сумел закончить двенадцатую свою «Островитянку» – последнюю в цикле, посвященном человеческим чувствам. В одном из этих писем, – детектив легко прикоснулся кончиками полусогнутых пальцев к вороху смятых листочков бумаги, – Нинген рассказывает, какой должна стать эта ненаписанная ещё картина. Рассвет у океана, цвета неба – розоватые, голубые и золотые; белая пена прибоя, перевёрнутая лодка – а на ней сидит, поджав под себя ноги, молодая женщина в синем платье и держит за руку дитя, стоящее перед ней. Это дитя не похоже на неё: его кожа слишком светлая для островитян, глаза – слишком яркие. Такому ребенку трудно придётся на острове, где он всегда будет чужаком… Но несмотря на это, мать глядит на него с любовью и нежностью, с уверенностью, что прекрасней на целом свете никого нет… Да, с любовью. Это чувство Нинген считал главным из всех, самым драгоценным и нужным любому человеку, как вода или воздух. Именно Любви, всепрощающей и созидательной, он хотел посвятить последнюю свою работу. А на той, пропавшей «Островитянке», судя по свидетельству Уэстов, была изображена молодая веселая женщина, сталкивающая каноэ в океан, – буднично и просто закончил Эллис, и в его голосе мне почудились нотки сарказма. – Уж кто-кто, а вы, мисс Дюмон, не могли не знать, что картина – подделка. Вы ведь читали письма Нингена раньше?
И молчание в ответ.
– Джулия… – недоверчиво прошептал Лоренс, широко-широко распахивая глаза. – Джулия… Джулия…
Он повторял это снова и снова, с каждым разом всё тише, как будто голос у него постепенно истощался. И в один момент мисс Дюмон не выдержала этого и не заговорила, торопливо и сбивчиво:
– Конечно, я знала. Как только увидела – сразу поняла, что это подделка. Точнее, стилизация под работу Эммануэля Нингена, написанная ещё при его жизни весьма талантливым художником. Но если не знать, какой должна быть настоящая картина, то никто не докажет, что автором был не Нинген! – Она говорила громче и громче, так, что к концу уже почти кричала. – Никто и никогда! И Эстер бы не опубликовала те письма, если б я попросила её – она всё для меня сделает. Она знает, что я чувствую… – Джулия вдруг разом охрипла, и щеки у неё вспыхнули жарким румянцем – …что я чувствую к Лоренсу. Прости, – обернулась она к нему и опустила глаза. – Это я виновата. Я слишком хотела, чтобы наши мечты о свадьбе… сбылись. Если б ты продал ту картину, то получил бы достаточно денег, и даже мой отец не посмел бы сказать, что ко мне посватался нищий.
Последние слова Джулия произнесла с такой горечью и злобой, что меня бросило в холодный пот.
– Мы могли бы просто сбежать, – тихо произнёс Лоренс и поднял глаза на Джулию. В них не было ни осуждения, ни обиды – только странное чувство, уютное, как запах корицы, от которого на языке появлялась горечь, а в груди разливалось тепло.
Джулия покачала головой.
– Только не ты. Ты бы не бросил отца. И мне не позволил бы оставить мастерскую.
Лоренс думал всего секунду:
– Мы могли бы сбежать и обвенчаться, а потом вернуться. С этим даже твой отец ничего не смог бы сделать. Он – добрый прихожанин и чтит узы, скреплённые в церкви.
Лицо Джулии исказилось от боли.
– Я сейчас жалею только об одном – что испугалась скандала и не пошла против воли отца. А сейчас уже поздно.
– Ничего подобного.
Холодный голос произвел эффект схожий с ударом грома посреди ясного неба. Все, кто находился в комнате, начиная с «гусей» и заканчивая Лоренсом, уставились на меня, и только тогда я осознала, что этот голос – мой.
Эллис кашлянул с намёком и глянул искоса:
– Леди Виржиния, боюсь показаться неотесанной дубиной, но не поясните ли вы, что имеете в виду? – поинтересовался он с непередаваемой интонацией – нечто среднее между угрозой, издёвкой и восхищением.
Что ж, леди Милдред всегда учила, что начатое нужно заканчивать. Даже если начало было… гм… спонтанным.
– Ещё не поздно обвенчаться. Конечно, нет сомнений в том, что виновны и вы, мисс Дюмон – в краже, и вы, мистер Уэст – в лжесвидетельстве. С другой стороны, – повысила я голос, стараясь благородно игнорировать Эллиса, ухмылявшегося самым бессовестным образом, – кража выходит не совсем кража: картина является собственностью Уэстов, а вы, мистер Уэст, наверняка бы отдали мисс Дюмон что угодно, не только картину.
– Да, да, – жарко подтвердил Лоренс. – Я и сейчас ей отдам… что угодно.
Джулия под его взглядом сконфуженно потупилась, сцепив пальцы в замок.
– Что же касается ложного свидетельства, то по законам Аксонии близкие родственники могут и не свидетельствовать друг против друга, – продолжила я невозмутимо. – Жених и невеста – достаточно близки друг другу, разве нет? Конечно, мисс Дюмон и мистер Уэст официально не обвенчаны, но это, право, формальность, которую легко исправить. Вы можете проехать в собор Святого Валентина и совершить все необходимые церемонии. – Я
