Но слез не осталось совсем. Так что она вместо этого собрала одеяло и потащила его в Подолы. Отыскав чистую латунную трубу, она развесила одеяло поперек тоннеля, как занавеску, чтобы непрестанный ветер проносился мимо, и стала смотреть, как оно колышется взад-вперед. Одеяло раздувалось и полоскалось — но и только.
Аури насупилась и стала снимать одеяло с трубы. Но она была небрежна, и порыв ветра задул ее спиртовку. Чтобы зажечь ее снова, пришлось потратить еще одну драгоценную спичку.
Когда Подолы снова наполнились мерцотным светом, Аури стянула одеяло с трубы, перевернула и повесила обратно на трубу. Но нет. Что задом наперед, что передом назад — разницы не было никакой.
Потом она поднялась на Старые Мостки и нашла решетку, которая больше всего любит луну. Бледный лунный свет сыпался сквозь нее, как снежинки, падал, как серебряное копье. Аури расстелила одеяло под луной, чтобы его хорошенько промыло лунным светом.
Не помогло.
Она пронесла одеяло задом наперед через весь Сей-Вей. Сносила его на вершину Драфтинга, сбросила вниз и проводила его взглядом сквозь проволочный лабиринт, пока оно не зацепилось за проволоку в самом низу и не повисло на ней, плавно раскачиваясь вверх-вниз. Отнесла его обратно в Мантию и закутала в него ужасную, несносную, упрямую медную шестерню, которая стояла там, нагло ухмыляясь золотом в мерцотном свете. Толку с этого не было никакого. Не в силах придумать ничего другого, что могло бы хоть как-то смягчить неприятность, Аури отнесла одеяло в самый низ, через Подводы, в свою новую идеальную гостиную. Она повесила его на спинку кушетки. Потом свернула и положила на кресло.
И наконец, по-настоящему отчаявшись, Аури стиснула зубы и расстелила свое одеяло поверх толстого красного ковра в центре комнаты. Разгладила его обеими руками, заботясь о том, чтобы оно не коснулось каменного пола. Одеяло накрыло ковер почти полностью. На миг Аури почувствовала, как в груди у нее пробуждается надежда, что…
Но нет. Это ничем не помогло. И тогда она все поняла. По правде сказать, она это знала с самого начала. Одеяло теперь уже ничем не исправишь.
Гневно хмурясь, Аури схватила одеяло, скомкала неблагодарную вещь как попало и побежала вверх по безымянной лестнице.
Она чувствовала себя плоской и выскобленной, как старая шкура. Сухой, как бумага, исписанная с обеих сторон. И даже шутливые заигрывания новой каменной лестницы не пробудили в ней ни малейшего дыхания радости.
Она перебралась через завал, миновала пролом в стене и вошла в Засвалку. В желтом мерцотном свете она выглядела совсем иначе. Сплошной смутный страх и разочарование.
И когда взгляд Аури упал на туалетный столик, она увидела его в новом свете. Теперь он не был непутевым. Она обнаружила в нем нечто мрачное, и мельком увидела то, что не давало ему стать таким, как следует. Аури чувствовала оборванные края царящего на нем беспорядка.
Но сейчас, вся нечесаная и липкая, немытая и опустошенная, Аури была не в том состоянии, чтобы что-то исправить. И не в том настроении, чтобы заботиться о неблагодарной вещи.
Вместо этого Аури опустилась на колени перед платяным шкафом и поставила рядом с собой спиртовку. Коленям было холодно на каменном полу. Она открыла ящик и посмотрела на сливочные сложенные простыни, что лежали внутри.
Аури зажмурилась. Сделала долгий, судорожный вдох и выдохнула снова.
Не открывая глаз, она принялась запихивать одеяло в ящик. Потом положила руку на верхнюю простыню. Да. Так будет честно. Она даже вслепую чувствовала, какая она нежная, эта простыня. Пальцы скользили по сливочной глади…
Аури услышала тихий треск и почувствовала запах паленых волос.
Она отшатнулась, лихорадочно отползла назад на четвереньках, прочь от злобно плюющегося желтого пламени. Схватилась за волосы — то, что обгорело всего несколько прядей, было утешением, но слабым. Аури сердито подошла обратно к шкафу, выдернула оттуда свое одеяло и грубо задвинула ящик, слишком разъяренная, чтобы соблюдать должную учтивость.
Потом, выбираясь через пролом в стене, Аури ушибла пальцы о торчащий из пола камень. Лампу она не уронила, но была близка к этому. Вместо этого она вскрикнула от боли и пошатнулась, пытаясь удержать равновесие.
Аури с размаху села на пол, держась за ногу. И только тут сообразила, что одеяло-то она выронила. Оно лежало рядом с нею на голом полу. Она так скрипнула зубами, что испугалась, как бы они не сломались.
Посидев некоторое время, она взяла лампу, поплелась обратно в Порт и гневно втиснула одеяло в винный шкаф. Потому что теперь ему место было тут. Потому что так уж обернулось дело.
* * *
Аури долго сидела в своем думательном кресле, глядя исподлобья на медную шестерню. В желтом свете она вся лучилась теплым медом. Но Аури все равно смотрела на нее исподлобья. Как будто это она была виновата. Будто это она все испортила.
Но в конце концов ее хандра вся выгорела. В конце концов Аури успокоилась достаточно, чтобы осознать истину.
Невозможно бороться с приливом, невозможно поменять ветер. А если это не ветер, а буря? Тут надо не поднимать паруса, а задраить люки и отчерпывать воду Ну, и как тут было все не испортить, когда она в таком состоянии, а?
Она отклонилась от истинного пути. Сперва привести в порядок себя. Потом свой дом. Потом свой кусочек неба. А потом уж…
Ну… По правде сказать, Аури не знала, что потом. Но искренне надеялась, что после этого мир мало-помалу завертится сам по себе, как пружинные часы, собранные как следует и поцелованные маслом. Вот на что она надеялась. Потому что, честно говоря, бывали дни, когда она себя чувствовала ободранной до крови. Она так устала быть сама по себе! Быть единственной, кто заботится о том, чтобы в мире все шло как следует.
Но тут уж такое дело: либо дуться, либо плыть. Поэтому Аури встала и сполоснула руки, и лицо, и ноги. Мыла у нее, конечно, не было. Так что это, конечно, не мытье. И лучше ей от этого не стало ни капельки. Но что ей оставалось?
Она поднесла лампу к губам и задула желтый язычок пламени. Комнату затопила тьма, и Аури забралась в свою узкую, голую постель.
* * *
Аури долго лежала в темноте. Она была усталая, спутанная, голодная и опустевшая. Она утомилась сердцем и головой. Но сон все равно не шел.
Поначалу она думала, будто все дело в одиночестве. Или в холоде, от которого щипало глаза и не лежалось на месте. А может, это все тупая боль в дважды укушенной руке…
Но нет. Она все это заслужила. И всего этого было бы мало, чтобы не давать ей спать всю ночь. Она и не с таким засыпать научилась. Тогда, прежде, пока он еще не пришел. В те годы, когда она еще не получила свое чудесное новое идеальное имя.
