видах человеческой подлости, о жестокости, о лицемерии, жертвой которой и стали наши Роми и Джули, о судьбах которых знали чуть ли не все участники этой истории, но пальцем о палец не ударили, чтобы им помочь.
Еще пару минут назад зал был наполнен восторженными голосами. Сейчас в воздухе повисла тишина. Все задумались.
— Вот что мы сделаем. Хотя нет, на этот раз именно вы — вот что вы сделаете. Сейчас мы разойдемся — хватит с нас на сегодня и двадцати минут. Вы пойдете по своим делам, я — по своим, а завтра встретимся в том месте и в то время, которые вы сами выберете и сообщите мне до конца сегодняшнего дня, скажем, через Аарона.
Он подмигнул Аарону, и тот согласно кивнул в ответ.
— Оставшиеся два часа вы дома сами отработаете. К завтрашней встрече каждый из вас еще раз пройдется по всему тексту — не только по своей роли, но и, насколько это будет возможно, по всей трагедии. Завтра мы будем искать способ обрадовать вашего режиссера.
На этой возвышенной ноте группа стала собираться. Филипп еще раз попросил Аарона не забыть известить его о результате совещания по времени и месту завтрашней встречи. Выходя из зала и прощаясь на ходу, он занервничал и споткнулся о порог. Убедившись, что носок ботинка не пострадал, он выпрямился, и, заметив как группа собралась в круг и начала что-то обсуждать, поспешил удалиться.
Уже выйдя на улицу, Филипп заметил, что шагал он быстрее обычного, словно убегая от какого-то преследования. Время от времени ему хотелось подпрыгнуть на ходу, но он лишь сжимал кулаки и продолжал идти. Отойдя далеко от театра, он остановился, обернулся, а после решил направиться домой, прикупив себе еды на пару дней.
День еще не начал клониться к вечеру, а для Филиппа он казался уже завершенным. Этот вторник выдался настолько продуктивным и полным эмоций, что чувство удовлетворения жизнью переполняло его. Сейчас он полностью соответствовал тому значению своего имени, о котором говорилось ранее — «любящий», причем не только коней, но и саму жизнь. «Не только каждый спектакль нужно с нуля начинать, но и каждый день в жизни. Нет смысла, живя сегодня, думать о завтра, ведь каждый день может стать последним. Начинай то, что успеешь закончить», — любил раньше говаривать он. Сейчас же эта мысль звенела у него в голове, имея на это все основания, ведь он сам к этому пришел.
Настал вечер. Филипп уже успел сжевать несколько бутербродов с колбасой и выпить чаю в процессе пересмотра классической кинопостановки «Ромео и Джульетты», после чего еще раз возмутился недалекостью режиссера фильма. Отложив в сторону лэптоп, ему на глаза попался телефон, и он вспомнил, что должен был позвонить Аарону. Набрав номер, он подошел к окну и стал смотреть на город. Через четыре гудка раздался знакомый голос.
— Добрый вечер, дядя Филипп! Мы поговорили с нашими, сошлись на три часа в «Кинопусе». Вам удобно?
— Да-да, конечно. У меня график свободный, поэтому мне, скорее всего, любой вариант будет удобен. А где этот «Кинопус» находится? — поинтересовался он.
— Новый объект. Находится он в одном из старых городских дворов. Не видно с улицы. Давайте мы встретимся без десяти на площади у фонтана, и оттуда пешком минут за десять доберемся.
— Без десяти три?
— Ага.
— Хорошо, договорились! До завтра, — сказал Филипп.
— До завт…
— Не-не, Аарон, подожди секунду, — вдруг вернулся к разговору Филипп. — Как там у ваших настроение? Что говорят?
— Завтра расскажу. Пока! — интригующе закончил разговор Аарон.
— Ну, пока, — ответил Филипп, и услышал частые гудки.
«Ну, завтра, так завтра, а пока что…» — начал было думать он, но вдруг почувствовал, что ему абсолютно ничем не хочется заниматься. Такой ступор случался с ним в прошлом несколько раз, но тогда ситуации были несколько иного рода.
Бывало, он тосковал, и вечерние сумерки сковывали его. Иногда он ждал чего-то, и его чувства обострялись в угасающем свете. Дважды он впадал в подобное состояние в результате домашней пьянки. В один из таких приступов он ждал и надеялся на то, что это были его последние минуты в этой жизни. Дышал он ровно, стоял прямо, смотрел куда-то в черную глубину ванной комнаты, дверь которой он оставил открытой, и ждал. Ждал и повторял: «Сейчас, Господи, сейчас! Пусть это будет сейчас! Пусть это будет грубо и жестко! Сейчас!». Так он стоял, пока не почувствовал, что если он еще простоит так хоть несколько секунд, то рухнет на пол. Тогда была зима, и одна из последних оставшихся в голове крупиц сознания смогла убедить его в том, что так он как минимум заболеет. Он рухнул в кровать и только и успел укрыться с головой…
Но теперь этот ступор не предвещал ничего дурного. Он лишь перебирал в голове возможные варианты продолжения вечера, но все они ему казались неинтересными и какими-то несерьезными.
— Хм, ты хочешь сказать, что наконец-таки нашел себе интересное занятие? — спросил он вслух. И продолжил:
— Да-да, скорее всего… Как минимум, я не знаю, как я все это осилю, но именно это меня и заводит. Может быть так мне удастся создать что-то нужное и довести свои идеи до моего города, а может быть это окажется просто чудесным времяпровождением. Не знаю. Я ничего не знаю, но придется мне скоро это узнать.
Начав свой монолог, Филипп стал уверенно двигаться по комнате: к столу, от стола — к гардеробу, от гардероба — к холодильнику, снова к столу. Он вытаскивал наружу те вещи, которые могут ему завтра понадобиться: рюкзак, блокнот с ручкой, полотенце, нож-веревку-спички — он всегда считал, что эти три предмета обязательно должны быть при себе в любой ситуации, — два томика Шекспира — оригинал и перевод, жестянку пива. Филипп решил правильно использовать оставшееся время этого дня и посвятил его подготовке к завтрашнему. Запихнув все это в рюкзак, он съел два банана и понял, что хочет побыстрее уснуть.
