Органы чувств слегка обострились, добавились новые, совершенно непривычные моменты, вроде чувства направления или вибрации почвы, но, в целом, такие изменения не давали слишком серьезных преимуществ. Иначе миром правили бы собаки или чувствительные демоны дулоу.
Первая ступень культивации скорее позволяла привыкнуть к бытию и ощущениям бессмертного, а также освоить более глубокое управление Ци. Она не предоставляла своим адептам подавляющую мощь.
Хотя недооценивать вознесение определенно не стоило. Не зря же среди культиваторов считается практически невозможной победа земного ранга над Сборщиком, тогда как уже между первой и второй ступенью культиватора шансы оцениваются скорее как три к семи. Никаких полностью неодолимых высот.
Еще одним слоном в комнате, которого Саргон пока избегал касаться, являлась герменевтика виртуальности.
После всех его проблем с телом, он не хотел тратить драгоценное время… нет, не так. Он понимал, что потратит все свое время и еще столько же сверху, стоит ему лишь один раз залезть в систему. А уж если начать проверять разные теории или просто изменения…
Он из этих подземелий не выберется еще неделю, с весьма печальными (для себя) последствиями.
Вначале следовало полностью освоить тело, определиться со своим положением и только потом приступать к системе, не особо полезной в данный конкретный момент времени. Если с казармой все в порядке, то у него будет все время сна для разбора новой герменевтики виртуальности.
«Нужно потерпеть всего сутки…»
Саргон на секунду прикрыл глаза, с тоской покосился на практически незаметную иконку в левом углу зрения, затем снова отошел к «стартовой позиции».
Предстояло выполнить еще несколько сложных движений, теперь уже с палкой, чтобы определить хотя бы приблизительную разницу между собой до и после вознесения.
Он выбрался из подземелья под утро, следующим днём, когда неусыпные стражи смыкали взгляды, усталые от ночного сумрака предыдущих часов.
Фальшивое зимнее солнце кистью своих холодных лучей превращало стальную небесную хмарь в ржавые хлопья рассветных огней. Коварный свет лишь очерчивал отдельные линии мрака, оставлял темные пространства под обломками здания и в провале бывшей арены, как недостаточно теплая весна оставляет отдельные комья сугробов в тенях и низинах.
Саргон выскользнул из-под чужого пригляда разом, на крыльях черного плаща, низкопробной удаче и кривых расчетах.
Найти в обломках оставленную перед боем рвань, выкинуть плащ мо шен рен, с озабоченным видом пробежать в ворота вместе со снующими туда-сюда людьми, добраться до отрядного барака обочинами и канавами.
После чего нерешительно остановиться у входа, с грузом сомнений, налипшей после долгой прогулки грязи, смятением и триумфом от достижения столь желанной ступени.
«Я стал культиватором! Наконец-то я превзошел земной ранг!»
Он успел привыкнуть к своему достижению, но, видит Чанъэ, как же ему хотелось поделиться им с остальными…
Кривая от противоречий улыбка засохшим рисовым комочком прилипла к лицу, пока сведенные холодом пальцы дергали рукоять двери.
Он вошёл внутрь.
Промозглая духота казармы встретила своего блудного сына гомоном, дрожжанием огонька лучин в отстраненном полумраке слишком мелких для нормального света окон.
И запахом.
О, этот непередаваемый аромат спортивной раздевалки, общаги с индусами плюс подвала в хрущевке, с его закрутками, старыми вещами, вежливым бомжом в гнезде из тряпок на полу. От, вроде как, привычного амбре Саргон чуть не дополнил атмосферу тошнотными нотками, однако вовремя удержал свой внутренний мир от внешней экспансии.
Вместо этого юный культиватор, никем не замеченный, замер на пороге, затем прикрыл дверь, прислонился к косяку, попытался оглядеться, отдышаться, отулыбаться от облегчения.
Они все находились здесь. За время его трех- или четырехдневного (он не мог сказать точно) отсутствия никто не выглядел раненым, голодающим, или избитым дикими кураторами Ксинами.
Барак все также мрачно довлел закопченным потолком, шконки скрипели от веса костлявых задниц отрядных бойцов, веселый гомон рождал странное эхо в обледенелых стенах. Все осталось как прежде…
Добавились лишь тонкие, незнакомые прежде ощущения более полного восприятия чужих личностей. Чувство Ци слегка расширило его понимание товарищей, добавило перчинки.
Как будто ты считал свое зрение идеальным, а потом вдруг надел слабые, на пол диоптрии, очки — и внезапно разглядел парочку мелких деталей, совершенно упущенных из виду раньше. Никакого удивления, никакой особенной значимости. Просто… стал воспринимать окружение чуть-чуть иначе.
А потом Саргона выбило из облегченного миросозерцания очередным витком перепалки.
— Не так, демоны тебя возьми, не так! Слишком много думаешь!
— Копье есть копье… — Указательный палец тыкал в древко так, словно там изобразили город, который надо оккупировать.
— Слишком мало думаешь!
— Почему вообще мечник учит тебя копью? Ударь его дубиной, Ма!
— Не о том думаешь! А Камею стоит заткнуться!
— Ай! Почему ты ударил меня, а не его?
— За твои мысли!
— Ха! Скорее, за мелкие мышцы и ссыкливую душон… Ты! Мелкий ублюдок, как ты посмел сожрать мой кусок вяленого мяса⁈
— Оно было просто великолепно. Я урчал от удовольствия, старик…
— Мне всего двадцать восемь! Или девять… Даже тридцати еще нет, отродье ты Апладада!
— Этот почтенный отрок удивлен, что его грозный товарищ еще не умер от старости! Наверняка он уже стал бессмертным, ведь простые люди столько не живут…
— Твой отец вдвое старше меня!
— Ах, вы тоже умеете видеть духов!
Дикий подростковый ржач прервал попытки вести почтительную беседу из мирной жизни.
Саргон улыбнулся.
Они все также ссорились… Но теперь он видел в галдящей толпе ростки доверия.
Юлвей, в конце-концов, смирился со своим местом в отряде, начал общаться не только с Саргоном и Уру. Сейчас он даже помогал Ма освоить копье! Камей играл с Ванем в крестики-нолики на пыльном полу с помощью искривленных веток чертодрева. Игру когда-то сам Саргон со скуки показал своему сверстнику Каню. Давно, еще до первой волны. А тот, видишь, запомнил и передал.
Рядом лежал на нарах бывший чиновник Уру. Лежал и тихонько наигрывал запутанную мелодию на своей флейте, а потоки Ци в странной, игривой беспорядочности шевелили волосы бывшего бандита и старого мечтателя.
Юншэн сидел в своем углу, буквально заставленным и завешенным всевозможными травами, кусками окаменелой коры, лопухами, чертодревами, рисунками на первых, вторых и третьих, царапинах на четвертом. обрывками чужих, явно выброшенных табличек, кое-как соскобленных и снова использованных по назначению, а также многими другими вещами неясной принадлежности.
Однако больше всего изменений претерпела стена позади фармацевта: он покрыл обрывками свитков, дощечками и гладкими каменными пластинами всю стену, сделал эдакое монументальное мозаичное полотно, не меньше трех метров в длину и двух — в ширину. Оно освещалось сразу четырьмя факелами и одним тусклым кристаллом
