Читаем без скачивания Встан(в)ь перед Христом и убей любовь - Стьюарт Хоум

— Любить ли жрец своих богов? — загадочно ответствовал я.

— Что ты хочешь этим сказать? — удивилась Ванесса.

— Что мы сейчас отправимся на верфь Пэйна и немного позанимаемся сексуальной магией! — возвестил я на все кафе.

— За кого ты меня принимаешь? — посетовала Холт.

— Для меня, — взревел я, — ты — всего лишь архетип, идея женщины, лишенной всякой субстанции, отрицающей сам принцип телесности. Покуда я думаю о тебе в этом духе, не забывая при этом, что ты была запрограммирована, чтобы носить в себе личность прекрасной молодой женщины зверски убитой своим отцом, я не могу время от времени удержаться от искушения повторять вслед за тобой все твои движения, точно также как ты, в свою очередь, имитируешь поведение той самой мертвой девушки, о которой я только что упомянул!

— Ты — псих! — вскрикнула Пенелопа и вылетела из кафе, тем самым подтвердив могущество моей сексуальной магии. Ритуал изгнания завершился полным, стопроцентным успехом.

Я купил каппуччино навынос, и, проклиная то обстоятельство, что в этом случае его наливают в чашку из полистирола, прошел через здание вокзала к поездам. Все шло наилучшим образом, пока я не вышел для пересадки в Чарлтоне, лишь для того, чтобы обнаружить на платформе таинственным образом материализовавшуюся Пенессу. Она уселась рядом со мной, мы стали ждать на пронзительном ветру прибытия поезда на Грэйвзенд, и я каким-то образом умудрился вылить на ее перчатки остатки моего кофе. Зайдя в вагон, я повелел Бролт, чтобы она положила свои рукавицы на пышущий жаром радиатор, чтобы они высохли. У меня к тому моменту уже свербело в ушах от ее бесконечного нытья по поводу того, что у нее промокли руки. В пути ничего интересного не произошло, хотя, признаюсь, я ощутил некоторый психический трепет, когда мы проезжали Эбби Вуд.

Прибыв в Грэйвзенд, я повел Пенелопу прямо через центр города к причалу паромов. Я приобрел два билета туда и обратно, и на палубе, пока посудина пересекала эстуарий Темзы, Ванесса снова прижалась ко мне. Когда мы проходили мимо паба "Край Света", Пенелопа захотела остановиться и чего-нибудь выпить, но я заставил ее дойти до самого форта. Я заплатил за два плеера-путеводителя, а затем сообщил Ванессе, что мы пройдем экскурсию в обратном направлении. Я был полон решительности защитить себя от методов управления сознанием, которые использует Общество охраны памятников старины.

Пока голос, записанный на ленте, повествовал нам о часовне и казармах, мы с Несс изучали подземные склады в Западном Бастионе. В то время, как лента рассказывала о достопримечательностях Западного Бастиона, мы осматривали офицерские казармы. Когда нас бомбардировали информацией касательно пороховых складов, мы разглядывали северо-восточный бастион и так далее. Пенни постоянно жаловалась на ледяной ветер, и ее скулеж стал особенно невыносимым, когда мы поднялись на Ландпортские ворота, чтобы полюбоваться видом на внутренний и внешний рвы, отделявшие форт от проклятых вересковых пустошей Эссекса. Пенесса хотела надеть мои перчатки, но я велел ей засунуть руки в карманы своего пальто, которые были намного глубже моих карманов.

— О чем ты думаешь? — спросила Несс, пока мы взирали на плоские равнины Эссекса.

— Найму я многочисленное войско

И, князя Пармского изгнав из края,

Над всеми областями воцарюсь![1]

— Что ты сделаешь? — изумилась Пенесса.

— Ты что совсем не знаешь истории твоей родины? — пожурил я ее. — Именно поражение Великой Армады в июле 1588 года положило основание Британской империи. Оно стало тем самым основанием, на котором Джону Ди удалось осуществить самые великолепные свои заклинания, превратив Лиз из заурядной королевы-девственницы в намного более значительную фигуру и направить нашу нацию на путь строительства империи!

— Я все еще не до конца тебя понимаю! — промяукала Пенелопа.

— Елизавета I посетила Тильбюри восьмого августа 1588 года для того чтобы поднять англичан на последний бой! Но через девять дней герцог Пармский вывел свои войска с голландских берегов!

— К чему ты мне рассказываешь всю эту христианскую белиберду? — захныкала Несс.

Я понял, что этой девице ничего не втолкуешь и провел ее через маленький музей на пороховые склады, где обо всем этом можно было прочитать на больших стендах в такой ясной форме, что даже самый примитивный разум усвоил бы эту великую повесть, этот основополагающий миф того самого общества, которое я поклялся стереть с лица земли! Затем я провел Пенелопу через плац к западному бастиону, где она снова принялась жаловаться на холод. Тогда в отчаянии я предложил моей спутнице зайти в кирпичную часовню, отличавшуюся обветшавшим убранством, черепичной крышей с коньком и карнизом-модильоном. В часовне я велел Пенелопе улечься на скамью, чтобы я смог ввести ее в транс. Сделав это, я начал выпытывать у глупой девки кем она была в своих прошлых существованиях.

— Берег каменистого острова оказался таким крутым, что на расстоянии полета стрелы от него море все еще оставалось глубиною в семь морских саженей, — бормотала Несс. — Затем днище ударилось о скалы, и корабль тут же раскололся, причем форштевень зацепился за рифы, палубные же надстройки буквально вышвырнуло на берег, так что все трюмы заполнила вода, и корпус полностью ушел под волны; только верхняя палуба и выступающие части по-прежнему оставались над уровнем моря, но штормовые валы перекатывались через них так часто и с такою яростию, что те, кто чаял найти там спасение, очутились в немногим лучшем положении, нежели очутившиеся в иных частях корабля, и посему каждый пытался удержаться, уцепившись за что-нибудь, там, где его настигло крушение, надеясь, что волнами нас рано или поздно вынесет на берег, в то время как со всех сторон раздавались испуганные крики, ибо все мы в один голос взывали к милосердию небес.

— Продолжай! — приказал я Пенелопе, когда та на мгновение замолчала.

— И поскольку большинство людей обнаружили бочки или доски, плавающие по соседству, или иные средства в том же роде, при помощи которых они надеялись выплыть на берег, а также поскольку корабль явно погружался все глубже и глубже, они один за другим устремлялись в волны; но те, кто плохо плавали и по-прежнему оставались на палубе, заметили, что мачта, кренясь под порывами шторма, грозит опрокинуть судно, и приняли решение спилить ее, для чего подрезали ванты с наветренной стороны, и тогда мачта рухнула в сторону суши, к которой они находились так близко, что в падении конец ее чуть не коснулась берега. Поскольку каждый ждал только наилучшей возможности, дабы спастись самому, а мачта легла так, что напоминала мост, по которому, мнилось, можно достичь суши почти не замочив ног, все, кто был в состоянии, ринулись к мачте, и вскоре люди уже усеивали ее на всем ее протяжении. Но в тот же миг три или четыре больших волны налетели на мачту и подняли ее с такою силою, что те, кто цеплялись за нее, были унесены откатившими волнами в открытое море, где запутались в сорванном парусе, словно в сети, так что никому из предпринявших эту отчаянную попытку, не удалось добраться до берега ни живым, ни мертвым.

— Не останавливайся! — взмолился я, как только Ванесса вновь смолкла на миг.

— Теперь все море было усеяно сундуками, копьями, бочками и многими иными вещами, сопутствующими горестному зрелищу гибели судна, которые плавали вперемешку с людьми, тщащимися добраться до спасительного берега. Картина сия была печальна для взора и трудно пересказать все страдания, коим бушующее море подвергало несчастных, ибо повсюду глаз натыкался то на беднягу, который несколько раз взмахнув руками, сразу же, захлебнувшись соленой водою, отправлялся к рыбам; иные же, чувствуя, что силы их убывают, препоручали себя воле Божией и тоже шли ко дну; были и такие, кто, раненые обломками или оглушенные волнами, отпускались от спасительного предмета, и тогда их швыряло на скалы, или же такие, кого пронзали плавающие в волнах в изобилии копья или доски, усеянные корабельными гвоздями, так что по воде во многих местах расплывались красные пятна крови, пролитой теми, кто принял свою смерть от острой стали.

— Не смей останавливаться! — вновь воскликнул я.

— Между тем остов корабля раскололся на две части, так что ахтерштевень оказался на одной, а ют, на котором нашли спасение не умевшие плавать, и посему не решившие довериться ни мачте, ни волнам (ибо печальную участь своих товарищей они видели собственными глазами) — на другой. Как только судно окончательно распалось, море принялось за его обломки с удесятеренной яростью, и волны начали нести их к берегу, то утягивая под воду, то подбрасывая вверх, швыряя из стороны в сторону, и мы плыли вместе с ними, пока господу не стало угодно выкинуть нас на берег в таком отдалении от моря, что откатывающие валы уже не могли вновь утянуть нас в кипение прибоя, и таким образом все, кто еще оставался жив к тому времени, были спасены.