себе товарищей по играм и уничтожают всех, кто встает у них на пути. И если они хотят играть с тобой, это значит, что ты одна из них.
— Во-первых, я даже не знаю, кто они такие, так что это фактически сводит на нет то, что я одна из них, спасибо. А во-вторых, если ты хоть на минуту поверишь, что я считаю себя лучше всех остальных, ты бредишь. — Ее обвинение раздувает угли моего разочарования в пламя гнева.
— Это нечто большее, чем то, что ты говоришь, я чувствую это нутром. — Финн просто смотрит на меня.
— Мне не нужно было ничего говорить тебе о конфете — ты точно знаешь, что это такое, как только увидела ее. Ты просто не была уверена, кто из них дал ее мне.
— Хорошо, — горько признается она. — Я знала, что это. Большое волосатое дело. — Она топает через комнату в ванную и пинком захлопывает за собой дверь.
Эта девочка не росла вместе с моей сестрой. Всю нашу жизнь Элайза никогда не позволяла закрытой двери помешать ей быть услышанной, поэтому я позаимствовала страницу из ее сборника пьес.
— Очевидно, это большое дело, иначе ты бы не вела себя, как идиотка, — кричу я в закрытую дверь. Хлопает дверца шкафа, за которым следует удивительно громкий плеск воды. Судя по звуку, Финн включила и душ, и краны в раковине на полную мощность. К сожалению, я почти уверена, что независимо от того, сколько воды она тратит впустую, нет никакого способа заглушить голоса тех воспоминаний, которые ее расстраивают.
Проходит целых двадцать минут, потоп все еще продолжается, а Финн все еще не выходит. До того, как мне нужно будет вставать на занятия, осталось около полутора часов, поэтому я снова забираюсь под одеяло и сворачиваюсь калачиком на боку. Мне хотелось бы что-то сделать, чтобы помочь ей, но пока та не захочет рассказать, что, черт возьми, происходит, мы в тупике. И поскольку она решила провести остаток ночи в ванной, я могла бы попытаться немного поспать.
***
Громко трезвонит будильник, и вместо того, чтобы, как обычно, свободно использовать опцию повтора, просто отключаю его при первом уведомлении. Моя соседка по комнате храпит, как дровосек, лежа на спине в своей кровати, поэтому я на цыпочках прохожу мимо, чтобы воспользоваться теперь пустой ванной, и собираюсь так тихо, как только могу.
К тому времени, когда я готова уйти, она все еще спит, решаю не будить ее и продолжаю собираться. Понятия не имею, во сколько сегодня у нее первое занятие, но я морально не готова к тому, чтобы этим утром снова столкнуться с ее неправильно направленным гневом. Если она опоздает, то может надеть свои трусики для большой девочки и взять на себя ответственность за это.
Ну, вы только посмотрите на это? В кои-то веки я делаю выбор не брать на себя чужие плохие решения. Чувствуя себя немного легче и, возможно, слегка гордясь собой, смотрю на свое отражение в маленьком зеркале на комоде, засовываю ноутбук в сумку и достаю ключ из ящика тумбочки. Пальцами задеваю маленькую конфетку, и я почти кладу ее обратно в карман, но в последнюю минуту убегаю и оставляю ее на месте. Надевая пальто, хватаю свои вещи и выскальзываю за дверь.
Снаружи воздух наполнен маленькими сверкающими кристаллами, которые лениво кружатся в лучах раннего утреннего солнца. Кампус тихий, безмятежный в своей невозмутимой красоте, и прямо сейчас я чувствую, что все это место принадлежит мне. Американская литература начнется только через сорок минут, так что не тороплюсь и бездельничаю, наслаждаясь тишиной вокруг меня.
В главном здании также тихо, и я пользуюсь возможностью побродить по огромному пространству, свободному от осуждающих и пристальных взглядов. Все, с кем я сталкиваюсь, проходят мимо либо с легкой, уклончивой улыбкой, либо настолько погружены в свои мысли, что полностью игнорируют меня.
К тому времени, как добираюсь до лекционного зала на третьем этаже, боль от моего странного ночного разговора с Финн немного проходит. Я прихожу достаточно рано, чтобы иметь возможность выбрать место в классе профессора Авессалома, поэтому на этот раз выбираю стул ближе к заднему ряду — надеюсь, близость к выходу означает меньшую вероятность упасть на задницу второй день подряд.
Еще один бонус от того, что я сижу здесь, откинувшись назад, — это то, что с этой выгодной позиции я могу наблюдать, как медленно стекаются студенты. Парни из студенческого братства устраивают драки, застенчивые девочки, свернувшиеся калачиком вокруг книг, прижатых к груди, группы умников, обсуждающих Фолкнера против Фицджеральда.
Профессор приходит примерно за десять минут до начала занятий. Обводя комнату приветливым взглядом, распаковывая свои записи, он останавливается, когда замечает меня сзади. Он одаривает меня дружелюбной улыбкой и кивком, на который я отвечаю. В нем есть определенная непринужденность, которую я нахожу очень интересной и в то же время довольно приятной.
Как раз в тот момент, когда я начинаю расслабляться в своей собственной шкуре, приходят Риверы, на этот раз все пятеро. Они спускаются к профессору Авессалому как единое целое, их движения сопровождаются шепотом ревности и молчаливой похоти. Профессор тепло приветствует их, и они, кажется, довольствуются тем, что просто слоняются возле его стола. Он болтает с ними о том о сём, между ними очевидна фамильярность.
Наблюдая за тем, как они взаимодействуют, каждый вращается вокруг другого в каком-то неписанном и в то же время идеально рассчитанном танце, я в восторге. Настолько, что явно не уделяю достаточного внимания тому, что или, точнее, кто вращается вокруг меня.
— Восхитительный, не правда ли? — Скользкий, как сопли, голос Бенни доносится до меня через плечо. Поворачиваю голову, чтобы посмотреть, как, черт возьми, та оказалась позади меня. Я же сижу в последнем ряду, но вижу, что она присела на корточки за моим сиденьем. Ее горячее дыхание обжигает мне затылок, и я с трудом сдерживаюсь, чтобы не прихлопнуть ее, как липкого, пухлого комара.
— Чего ты хочешь, Бенни? — Финн может терпеть жуткие выходки этой цыпочки, но у меня нет ни терпения, ни желания выслушивать ее чушь. — Выкладывай или проваливай. — Я скорее чувствую, чем вижу, какой эффект производят на нее мои слова. Едва сдерживаемая ярость волнами накатывает на нее.
— Следи за своими гребаными манерами, Эссенджер, — огрызается она, злоба, которую, как я подозреваю, она прятала внутри, на мгновение прорывается наружу. Наступает короткая
