пауза, пока та пытается вернуть себе самообладание, прежде чем снова заговорить своим жутким, мягким, кукольным голосом маленькой девочки. — Я знаю все плохие вещи, которые ты хочешь сделать, когда видишь его. Вокс — один из моих любимых маленьких пирогов с заварным кремом. Из тех, из которых я люблю высасывать сливки, прежде чем проглотить их целиком. — Одной мысли о том, что Бенни сосет что-нибудь, достаточно, чтобы меня стошнило.
Даже при том, что завуалированный намек на то, что она была с Воксом, должен быть плодом ее воображения, этого все равно достаточно, чтобы мне захотелось вонзить зубы ей в глотку.
Господи, пожалуйста, пусть это будет ложью.
Полностью принимая новую себя, которой пытаюсь быть, я говорю именно то, что думаю, вместо того, чтобы фильтровать все в поисках приемлемого контента, как обычно.
— Иди на хуй, Бенни. — Ее бешеное рычание позади меня говорит мне, что я выбрала идеальное время, чтобы начать ругаться, и это заставляет меня усмехнуться. Эта часть ей действительно не нравится. Но прежде чем она успевает что-то с этим сделать, словно какой-то странный маяк наведения, глаза Вокса обшаривают комнату и находят меня. Прежде чем он занимает свое место впереди с другими Риверами, я клянусь, его глаза слегка прищуриваются, когда он видит, кто стоит позади меня. Бенни, должно быть, тоже это понимает, потому что внезапно отступает и переходит на другую сторону комнаты, чтобы найти себе место.
Лекция профессора Авессалома на самом деле действительно интересна, и я ловлю себя на том, что теряюсь в его словах, когда он обсуждает особенности современной американской литературы. В том, как тот говорит, есть что-то завораживающее, почти гипнотизирующее; профессор руководит залом, никогда не повышая голоса. Насколько я могу судить, даже Бенни обращает на это внимание.
К счастью для меня, когда лекция заканчивается, мне удается сбежать невредимой. Никаких неловких падений, что становится приятным изменением, и больше никаких нежелательных разговоров с Бенни.
В моем расписании есть свободное окно между занятиями профессора Авессалома и социологией, поэтому я быстро принимаю решение провести небольшое исследование.
Если я думала, что остальная часть кампуса выглядит как вымышленная древняя школа волшебства, то библиотека расставляет все точки над «i». Высокие потолки, переполненные полки высотой в двенадцать или пятнадцать футов и те сумасшедшие лестницы на колесиках, которые вы иногда видите в фильмах. Заплесневелый библиотекарь, который, судя по всему, мог быть таким же старым, как само время, поднимает взгляд, когда я подхожу.
— Чем я могу вам помочь? — спрашивает она, и я потрясена, тем, как не поднимается облако пыли вместе с ее словами.
— Я ищу раздел местной истории, пожалуйста. — Она изучает меня несколько секунд, ее ярко-голубые глаза все еще остры и проницательны, несмотря на ее обветренное лицо.
— Вверх по первой лестнице, первая комната слева от вас. Мы не даем эту коллекцию с собой, так что вам придется читать здесь. — Я заверяю ее, что не собираюсь уносить с собой книги, и вежливо благодарю ее, прежде чем направиться вверх по удивительно прочной, тонкой кованной винтовой лестнице. Краеведческая коллекция размещена в небольшой комнате, напоминающей кабинет в доме богатого человека. Бросив свою сумку на потертое сиденье кожаного клубного кресла, я останавливаю взгляд на секции полки, заполненной одинаковыми на вид тонкими, высокими томами.
Ежегодники. Десятки и десятки Ежегодников Святого Филиппа.
Мысль щекочет меня в глубине сознания, когда я провожу пальцем по соответствующим корешкам, отличающимся только годом, выбитым на каждом из них. 1989, 1990, 1991. Предчувствие становится сильнее, я вытаскиваю все три и переношу их к длинному деревянному столу в центре комнаты. Открыв ту, что датирована 1991 годом, я просматриваю каждый класс первокурсников в поисках определенного имени. Ничего. Проделав то же самое с 1990 годом, она тоже оказалась пустой.
Может быть, я сошла с ума и пытаюсь установить связи там, где их нет.
В 1989 году я нахожу жемчужину в устрице. Чертовски красивый, его старший «я» смотрит на меня в ответ в полосатом галстуке и с дерзкой ухмылкой — Чарльз Уолдорн. Прищурившись, я подношу книгу ближе к лицу и обращаю внимание на мелкий, почти неразличимый узор на полосатых кусочках материала.
Это что, карточные масти?
Они очень слабые и почти исчезают в зернистости фотографии тридцатидвухлетней давности, но они есть — повторяющиеся червы, пики, бубны и трефы. Возвращаясь к началу, я вижу, как мне ухмыляется еще одно красивое, гордое лицо, которое я узнаю. Рикман Авессалом. В том же галстуке, с тем же рисунком. Теперь о тройном эффекте. Перескакивая на букву «С», я провожу пальцем по списку имен, и вот оно. Воксхолл Чешир II. Я нахожу подходящую фотографию и почему-то не удивляюсь, увидев симпатичного парня, не такого великолепного, как Вокс моего поколения, но с тем же высокомерным выражением лица. И тот же чертов галстук, что и у двух других.
Пока мой мозг пытается обработать информацию, которую я только что подтвердила, просматриваю остальную часть класса первокурсников, проверяя, нет ли других студентов, одетых в то же самое. Финн сказала, что они обычно появляются группами по четыре или пять человек, так что я думаю, что должен быть еще как минимум один.
Мой пульс учащается до пугающего уровня, и вся кровь приливает к голове, выбивая предупреждающий ритм.
Это.
Не.
Возможно.
На меня смотрит Харрисон Эссенджер с незнакомым выражением лица и галстуком на шее, таким же, как у трех других.
Мой отец.
Глава 7
Оставив ежегодники на столе, я перекидываю сумку через плечо и бегу вниз по лестнице, чуть не падая на спину, когда в спешке пропускаю ступеньку.
Библиотекарша бросает на меня многозначительный взгляд, когда я прохожу мимо нее. Как будто она точно знала, что я ищу и что найду.
Что это было? Мой отец был здесь студентом? Он был Ривером?
Финн сказала, что Ривермир предназначен для невероятно богатых. Раньше это звучало правдоподобно и захватывающе, но теперь это уже не так. Не может быть, чтобы мой отец был частью какого-то странного, эксклюзивного тайного общества. Все, что у нас когда-либо было, можно назвать только скромным. Что-то не сходится. Включая тот факт, что моя мать выходит замуж за человека, с которым мой отец дружил в молодости. Еще одного Ривера.
Внезапно в моей памяти вспыхивают образы, фокусируясь на вещах, о которых я даже не подозревала, что видела. Татуировки на шее Вокса. Справа, среди роз, надписей и черепов, я помню
