заставляют меня чувствовать себя неловко. Мямля под ее похвалой, я быстро меняю тему.
— Эй, сегодня утром на уроке профессора Авессалома со мной произошла самая странная вещь.
— О Боже, не говори так. Странные вещи здесь никогда не бывают хорошими. — Она морщится в предвкушении.
— Бенни учится в моем классе, и она начала рассказывать обо всех этих действительно странных вещах, связанных с пирожными и сосанием заварного крема, и это меня чертовски возмутило. — Легкая дрожь пробегает по моей коже. — Что-нибудь когда-нибудь происходило между ней и Воксом?
— Вокс и Бенни? — Она издает короткий, резкий взрыв смеха. — Она желает. Бенни позволила бы ему делать все то гадкое дерьмо, которое ему якобы нравится, двадцать три раза подряд, если бы только он уделил ей хоть немного внимания. — Мои щеки на мгновение вспыхивают при упоминании его сексуальных вкусов, и она продолжает. — Воксу больше нравятся горячие, длинноногие, длинноволосые, с большими сиськами, — она многозначительно оглядывает меня с ног до головы. — Бенни попадает в категорию низкорослых, круглых, с бледным лицом, кривыми зубами и жидкими волосами. Я клянусь тебе, ее жуткость добавляет, по крайней мере, пять уровней к тому, насколько она непривлекательна. И клянусь тебе, эта девушка более опасна, чем кто-либо думает.
Финн склоняет голову и на несколько секунд прикусывает нижнюю губу.
— Ты действительно думаешь, что Бенни опасна? Странная — да. Раздражает — конечно. Но опасна?
— Безусловно. — Это слово слетает с моих губ без колебаний. — С ней что-то не так.
— Если ты права, нам нужно выяснить, в чем заключается ее резон. Я не против того, чтобы жить в одном здании с кем-то вроде нее. Но серийные убийцы на самом деле не мое предпочтение, понимаешь? — Я издаю смешок.
— Да, и не мое тоже, соседка. — Мы остаемся на скамейке запасных еще полчаса или около того, перескакивая с темы на тему и разговаривая о безобидных вещах, тех, которые снимают часть тяжести с того, что произошло прошлой ночью. Вся эта сцена оставляет след в нашей зарождающейся дружбе, которая, вероятно, сохранится еще какое-то время, но, по крайней мере, мы пытаемся сделать ее лучше. И я действительно ценю тот факт, что Финн извинилась.
Поскольку у меня нет других уроков до середины дня, а Финн решила, что сегодня она вообще может не заниматься, мы решаем вернуться в общежитие. Наши шаги отдаются эхом, когда мы входим в Айронбридж-Холл, гулкий звук, который почему-то вызывает у меня сегодня печаль. Когда поднимаемся по лестнице на наш этаж, я начинаю замечать странные взгляды, которые бросают в нашу сторону — шок, презрение, страх, жалость.
Жалость? Откуда, черт возьми, это взялось?
— Эм, Финн? Все на нас пялятся или у меня паранойя? — Я говорю тихо, намеренно стараясь привлечь как можно меньше внимания.
— Нет, люди определенно смотрят на нас как-то странно. — Ее лицо искажается в замешательстве, когда она смотрит на наших соседей по общежитию, снующих мимо нас и изо всех сил старающихся не смотреть в глаза. — Что, черт возьми, происходит? — Она протягивает руку и хватает за ярко-алый рукав толстовки девушку, которую я узнаю по урокам американской литературы. — Эй, есть какие-то проблемы?
Бедная девушка практически трясется в своих туфлях и приобретает непривлекательный молочно-бледный оттенок.
— Я, эм, не понимаю, о чем ты говоришь. — Она вырывает свою руку и практически спотыкается о себя в спешке, пытаясь убежать от нас.
Мы с Финн смотрим друг на друга, молча и мгновенно соглашаясь, что что-то очень даже не так. Это висит в воздухе, густое и тяжелое, как вонь гниющего мусора в разгар летней жары на Среднем Западе.
Мы поднимаемся по лестнице на наш этаж, перепрыгивая через две ступеньки за раз, резко останавливаемся, когда сворачиваем за угол и смотрим в коридор, ведущий к нашей комнате. Наша комната, из которой в настоящее время льется дневной свет на ковер в коридоре.
— Ты оставила дверь открытой, когда уходила? — спрашиваю я, надеясь, что она скажет «да».
— Это было бы большим отрицанием. — Переходя на бег трусцой, Финн добегает до двери раньше меня, и я врезаюсь ей в спину, когда она полностью останавливается.
Она не произносит ни слова.
В этом нет необходимости.
Ее часть комнаты выглядит в основном нетронутой — кровать, возможно, немного более смята, чем обычно, как будто кто-то прыгал на ней несколько раз. Но на моей стороне? Совсем другая история.
Кто-то распотрошил мое пушистое розовое кресло-мешок, как хэллоуинский Джек-фонарь, разбросав его внутренности печальными кучками на полу. Вся моя одежда была вытащена из шкафа и свалена в кучу на моей кровати. Они полностью пропитаны чем-то, что подозрительно пахнет, как...
— Господи Иисусе, это моча? — Финн подходит к краю моей кровати, одной рукой зажимая нос. — Черт, Али, они обоссали всю твою одежду. Не может быть, чтобы один человек сделал это, если только у него не мочевой пузырь слона. Этого слишком много.
Мои глаза щиплет от жуткой смеси слез и едкого запаха мочи. Сквозь водянистую пленку я замечаю, что верхний ящик моего комода выдвинут, и его содержимое устилает дорожку к широко открытому окну.
О боже, что за черт?
Я иду по следу, наклоняясь, чтобы двумя пальцами поднять с пола пару своих простых хлопчатобумажных трусиков. Во всяком случае, то, что от них осталось. Вся промежность разорвана в клочья чем-то похожим на ножницы или острый нож. Черный фломастер пачкает переднюю часть бежевого материала — «ПИЗДАЛЯ», нацарапанная заглавными буквами. Беру следующую пару, белую с маленькими фламинго на них, это то же самое, только на этих написано «ГРЯЗНАЯ КИСКА АЛИ».
Не обращая внимания ни на одну из других пар на моем пути, я подхожу к окну и высовываюсь наружу, чувствуя, как желудок подступает к горлу. Остатки моего ящика с нижним бельем разбросаны по лужайке за общежитием, трепеща на ветру, как кроткие птички со сломанными крыльями. Случайные ученики, пересекающие территорию между классами, смеются над тем, что повсюду разбросаны трусики, а затем смеются еще сильнее, когда видят написанные на них сообщения. Должно быть, я в шоке или что-то в этом роде, потому что моя самая насущная мысль заключается в том, что я понятия не имела, что у меня так много пар трусиков.
— Ну, я думаю, мы знаем, почему все смотрели
