— Ложись.
— Но я не хочу.
Мужчина подошел к ней и сорвал с нее шубу. Боже, как она испугалась! Ее прямо-таки затрясло от страха. Лицо стало белым, как молоко. Он вышел из комнаты. Вернулся с виолончелью, сел на стул.
— Бетховен. «Сурок», — объявил он и принялся играть.
— Отпустите меня, пожалуйста, домой, — прошептала она, когда он закончил игру и начал раздеваться. — Если вам нужны деньги, то я дам вам их столько, сколько попросите. Мой муж даст их мне… Только не убивайте меня, пожалуйста…
Он сорвал с нее золотую цепочку и приказал снять все кольца. «У той-то было посолиднев», — подумал он, аккуратно складывая украшения на стул.
— Скажи мне, что такого сделал твой толстяк, что ты отдалась ему? Он красив? Умен?
— Он хороший человек, любит меня… — Губы ее затряслись, и она, уже не в силах сдерживаться, разрыдалась.
— Ты мне не ответила. — Мужчина взял ее за подбородок и оттолкнул от себя. Она, не удержавшись, упала на спину.
…Когда он снова вошел в комнату, где на постели лежала растерзанная девушка, чувство удовлетворенности от содеянного уступило чувству брезгливости. Даже поза, в которой она умерла, была бесстыдной. Он вытянул ее согнутые в коленях ноги (тело было еще теплым), опустил руки, закрыл рот и глаза. И только потом не спеша вынул длинное тонкое шило, над которым трудился целых два дня, чтобы сделать его максимально тонким и острым. Вытер кровь ее бельем и спрятал шило в виолончели. Отнес инструмент в другую комнату. Вернулся, завернул труп в простыню (одеяло оставалось одно-единственное, и ему было жалко с ним расставаться) и вынес на улицу. Открыл дверцу джипа и с трудом усадил тело на заднее сиденье. Затем запер дом, сел за руль и выехал со двора. Несколько минут — и он у железнодорожного переезда. В кромешной темноте выгрузил тело и положил на обочину дороги. Потом сел в машину и, проехав несколько десятков метров, стал прямо посередине переезда, на рельсах. Вышел из машины и отошел в сторону. Взглянул на часы: минут через пятнадцать должен проехать московский экспресс. Он отошел дальше, за какие-то хозяйственные станционные постройки, и стал ждать. Время тянулось медленно. Он оглянулся: останки Кати Бедрицкой, завернутые в белую простыню, сливались со снегом. «Ее обнаружат только завтра». И вот, наконец, началось. Из домика, отмеченного черно-белыми полосками, вышла женщина и увидела стоящий на переезде джип. Она запричитала, кинулась обратно, чтобы, очевидно, доложить начальству о ЧП, затем вернулась, закрыла переезд, но было уже поздно. Нарастающий пространственный гул свидетельствовал о том, что поезд уже близко; гул усиливался больше и больше, затем послышался резкий свисток, и еще один; поезд мчался на всех парах прямо на вишневый джип, который в темноте ночи казался совершенно черным, несмотря на освещение переезда. Послышался страшный удар, машину смяло и потащило на огромной скорости, раздался визг тормозов, но все было напрасно… Поезд остановить на полной скорости невозможно. Раздался мощный взрыв, пламя осветило всю округу.
Мужчина, организовавший все это, направился к лесу и, пройдя два километра, остановился возле спрятанной и заметенной снегом машины. Открыл ее, достал лопатку и, очистив колеса от снега, стал разогревать мотор. На это у него ушло сорок минут. Когда он выехал на трассу, то понял, что уложился вовремя, — ему навстречу мчались желтые милицейские машины, разрывая тишину декабрьской ночи воем диссонирующих сирен. Он пожалел только об одном: что норковую шубку и берет, драгоценности и меховые ботинки от Карло Пазолини, которыми собиралась соблазнить его эта безмозглая дура, он оставил на даче. Но ничего, завтра он все это заберет и отвезет дяде.
Глава 10
САРА КАУФМАН — ПОТЕНЦИАЛЬНАЯ ЖЕРТВА
Утром ее разбудил телефонный звонок. Спросонья она и не поняла, кто звонит.
— Наташа, ты прости меня, но я не смог приехать. Если хочешь, я поднимусь к тебе.
— Что?.. Кто?.. — Она не узнала его голос. А потом, когда поняла, удивилась и сразу же проснулась:
— Как ты узнал мой номер?
— Это нетрудно. К тебе сейчас можно?
— Не знаю.
На другом конце положили трубку. А через десять минут раздался звонок в дверь. Она открыла и впустила Логинова. Он был уже не в кашемировом пальто, а в длинном же, но кожаном плаще. На голове черный вязаный шлем. И без дипломата.
— Можно кофейку? — спросил он.
Наталия смотрела на него широко раскрытыми глазами. Он не переставал удивлять ее.
— Конечно, пойдем. Может, разденешься или как? Ты спешишь?
— Вообще-то да, но пара часов у нас с тобой есть.
— А не послать ли тебя ко всем чертям?! — возмутилась она, но он, не дав ей договорить, закрыл ей рот поцелуем. На кухне она поставила перед ним тарелку с остатками пирога и шарлотки.
— Я оценил, — сказал он с набитым ртом. — Превосходно.
— Я ненавижу тебя.
— Да я и сам себя ненавижу. Но действительно, дел было по горло. Ты вот здесь спишь в теплой постели и не знаешь, в какое страшное время мы живем. Не прогоняй меня, я только что вырвался из ада.
— Из какого еще ада?
— Сегодня ночью на центральном переезде в районе московской трассы нашли труп девушки, твоей ровесницы. И там же, прямо на рельсах, — ее джип, по которому проехался поезд… Несколько вагонов сошли с рельсов… Жертв, слава богу, нет, но там такое, такое…
— А ты-то там как оказался? — усмехнулась Наталия, снимая с него шлем. Тогда он достал из нагрудного кармана удостоверение и протянул ей. Она прочитала и замотала головой:
— Я не верю. Это не правда. Ты не можешь быть главным прокурором города, ты же еще так молод! Скажи, что мне все это снится…
— Нет, Наточка, не снится. Я же предупреждал, что у меня бешеная работа…
— Тогда я знаю, кто эта девушка, — вдруг сказала она. Он уронил кусок шарлотки и опустил руку.
— И кто же?
— Катя Неустроева.
— А ты откуда знаешь?
— Это долгая история. Я бы тебе ее рассказала, я уже устала все это носить в себе, но тебе же некогда! — в сердцах воскликнула она. — А я не могу вот так, быстро и обстоятельно. Мне нужно время. Мне нужно, чтобы кто-нибудь мне поверил.
— Так говори! У нас с тобой целых два часа.
— Обещаешь, что не будешь смеяться надо мной и что не посадишь за марки?
— Ты что, преступница? — Он изумленно поднял брови.
— Еще не знаю.
— Тогда пошли, все обсудим. Только пижаму оставь на кухне… Да, вот еще пирожок этот чудесный с яблоками доем…
Полтора часа спустя они молча рассматривали разложенные на постели рисунки. Каждый думал о своем. Она — о том, что он никогда ей не поверит, а он — что ему никогда в жизни еще не было так хорошо и спокойно; и что даже если эта девушка немного сумасшедшая, то это не так уж и плохо. Во всяком случае, он с ней не соскучится. Хотя… Рисунки были более чем красноречивы. Да и про Лискину она рассказала с такими подробностями, что трудно было не поверить.
