несколько лет своей жизни к чёртовой матери, мне нужно было шагнуть под эти ледяные струи и дать им добить меня окончательно.
Я резко положил телефон на раковину, игнорируя дрожь в пальцах, и нажал «плей». На экране была лишь тьма, но, услышав её голос, я опустил голову, чувствуя, как потные пряди волос падают на лоб. Мои костяшки побелели от того, как сильно я вцепился в столешницу, и стали ещё белее, когда её сладкий голос раздался чётко и ясно:
— Почему ты трогаешь меня? Я думала, ты ненавидишь меня.
Воспоминание о её коже под моими недостойными руками заполнило сознание. Я прислушался: её прерывистое дыхание, тихие стоны. Её губы. Я хотел их целовать.
— Чёрт! — я стиснул зубы, сжимая раковину так, что пальцы онемели. Глотнув воздух, я оттолкнулся и снова зашагал по комнате, пока не выдержал. Шипя сквозь зубы, я схватился за основание своего напряжённого члена. Слоан. Слоан. Слоан.
Я хотел себя наказать. Я не заслуживал того, чтобы кончить на такую, как она, особенно после того, как заставил её подчиниться, лишь чтобы использовать это против неё. Она взбесится. Возненавидит ещё сильнее, чем прежде.
Искры пробежали прямо к кончику моего члена, когда рука ускорилась под звуки её голоса из телефона. Блять. Её тело было тёплым, мягким, таким, к которому мне не стоило даже прикасаться. Её киска казалась кусочком рая, а её запах сводил с ума. Вцепившись в край раковины, я застонал, чувствуя, как меня накрывает волна чувств, полностью связанных со Слоан, и кончил так сильно, как никогда в жизни. Голова бессильно упала, веки сомкнулись, но вместо звуков воды, ударяющей по кафелю душа, в ушах всё ещё звенел её голос. Теперь он будет преследовать меня всегда.
Я долго смотрел на свое раскрасневшееся отражение в зеркале и отошел на шаг, чтобы не разбить стекло кулаком и не порезать руку. Через мгновение я шагнул под душ, но ледяная вода, обжигающая кожу, не принесла облегчения.
И я испугался, что уже никогда не остыну, когда дело касается её.
Слоан Уайт — это гремучая смесь язвительных насмешек и пылких требований, и она вцепилась в меня так крепко, что я скорее умру, чем позволю этому чувству поглотить меня.
Потому что правда была в том, что мое падение станет и её падением.
Глава 9
Слоан
Всю свою жизнь я была честолюбивой. Девушкой, которая знает, чего хочет, и добивается своего любой ценой. Не подумайте, что мне всё сходило с рук — родители, конечно, баловали меня. До тех пор, пока не отправили в школу Святой Марии, где о поблажках не могло быть и речи.
Они дали мне всё, что только можно представить. Элитные подготовительные школы. Круг общения с доходами в миллионы. Лучшая одежда. Лучшая обувь. Уроки фортепиано.
Но амбиции требуют смелости. И сейчас, глотая ком в горле, я вдруг осознала: моя храбрость куда — то испарилась.
Я ерзала на своём месте в тихой библиотеке, ожидая его. В ту самую секунду, когда сегодня утром сработал будильник Джеммы — который обычно погружал меня в лёгкий сон на несколько секунд, прежде чем я перевернусь на другой бок ещё на час, учитывая, что она просыпалась гораздо раньше меня — я почувствовала, как ужас пополз вверх по моему телу, словно лоза, готовая приковать меня к кровати, пока я не раскаюсь в своих грехах.
Мои глаза горели весь день от недосыпа, и хотя я держала подбородок высоко, а ноги скрещенными под юбкой во время урока, я могла чувствовать исходящее от Тобиаса тепло за версту.
Не то чтобы он не был холоден как метель. Его ледяные голубые глаза скользили по мне каждый раз, когда он бросал на меня взгляд, и я ощущала, как холод проникает в мои кости — такой, что даже пронизывающий зимний ветер за стенами этой укреплённой школы не мог с ним сравниться.
Мой карандаш легко скользил по бумаге, погружаясь в рутину школьной работы, которая всегда давалась мне так легко. Благодаря моим убийственным родителям, я была первой в классе с самого детского сада. Не говоря уже о том, что мой детский сад был аристократическим по сравнению с большинством, обучая четырёхлетних детей латыни, будто мы собирались использовать этот язык в нашей подростковой жизни.
Тихий смешок вырвался у меня изо рта, когда я случайно написала предложение на латыни вместо английского.
Мой телефон завибрировал передо мной, отскочив от библиотечного стола, пока я сидела одна, ожидая, когда появится Тобиас — что, если честно, я не была уверена, что он вообще сделает.
У нас было назначено учебное свидание — тьфу, не свидание — встреча с пятницы, когда я подставила его перед отцом, но это было до нашей маленькой... ситуации... в субботу.
О чем я вообще думала?
И почему я не могу перестать об этом думать?
Тревога была, но вместе с ней — возбуждение. Тобиас был как наркотик, душащий меня, подчиняющий себе, даже сейчас, спустя дни.
Я едва могла смотреть Джемме в глаза на следующее утро, испытывая слишком много вины из — за мыслей о руках ее брата на моем теле, шепчущего грязные слова на ухо. Жар разлился по коже, и я снова заерзала на библиотечном стуле, услышав, как открывается дверь.
Еще один студент ушел на вечер, так что я осталась совсем одна. Даже Джорни, которая часто любила прятаться в библиотечных проходах с Кейдом, не было здесь.
Когда я снова взглянула на дверь, размышляя, не собрать ли мне вещи и не отправиться ли в свою комнату, я почувствовала, как внизу живота образуется зловещая пустота. Разочарование. Оно было здесь, и это раздражало меня. Он раздражал меня.
Мой телефон снова завибрировал, и я схватила его, крепко сжав бока ногтями с красным лаком на них, прежде чем бросить на стол и выпрямиться при звуке открывающейся двери.
Вошел Тобиас, его надменная, опасная аура следовала за ним как тень.
Мой взгляд сразу упал на его руки — более искусные, чем я могла себе представить, — и я прикусила внутреннюю сторону щеки, ненавидя себя за то, что позволила ему прикасаться ко мне той ночью. Это была ошибка.
Его длинные шаги были скрытными и властными, когда он приближался к столу, не неся ни единой книги для занятий. Он владел пространством, словно какой — то дьявольский кошмар, высасывая весь воздух и делая дыхание почти невозможным. Темные волосы, резкие скулы
